Андрей Буровский.   Евреи, которых не было. Книга 2

Глава 5. Последствия Одесского периода развития русской культуры

Аристократия помойки

Диктует моду на мораль.

Я ничего, но сердцу горько,

И в печени сидит печаль.

Уличная песня 1992 года

Одесский период оставил поразительно малый след в истории российской культуры. То есть в эту четверть века много чего происходило — и в СССР, и в рассеянии, но то, чего хотели, о чем клекотали на трех языках головы еврейского Горыныча, внедрить в российскую культуру не удалось. Или почти не удалось.

Все, что оставил в российской культуре Одесский период, — так это несколько порожденных ею культурных феноменов. О двух таких явлениях уже говорилось: это одесский джаз и абстрактная живопись.

Имеет смысл записать на счет этого периода и удивительную философию русской истории, в которой революция и даже убийство Николая II — месть за убийство Пушкина Николаем I. Не верите?! А вот:

…Наемника безжалостную руку
Наводит на поэта Николай!
……………………
Я мстил за Пушкина под Перекопом,
Я Пушкина через Урал пронес,
Я с Пушкиным шатался по окопам,
Покрытый вшами, голоден и бос! [187, с. 94].

(Как говорит мой знакомый психиатр, «нетривиальная ассоциативная связь».)

Но тут нет уверенности, что явление это специфически еврейское. Но вообще философия истории прямо зависит от политических пристрастий, это не ново.

Народовольцы считали, что Некрасов гораздо более крупный поэт, нежели Пушкин, и охотно создали бы собственную иерархию событий, писателей и связей. Ну, а марксисты создали свою логику русской истории! «Чья власть — того и вера», — говорили в Германии во время Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.). Поистине, чья власть — того и история.

Поэтому, обратив внимание читателя на феномен, я не буду подробно останавливаться на нем.

Но вот что нам вполне определенно «подарил» Одесский период, так это особое направление в литературе, которое я рискнул бы назвать «неаппетитным» или попросту «помойным».

НЕАППЕТИТНАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ну ладно, И. Бабель не любил всего русского. Но вот как он рассказывает о людях, которые ему явно симпатичны и к которым он относится, как к дорогим сородичам: «Пот, розовый, как кровь, розовый, как пена бешеной собаки, обтекал эти груды разросшегося, сладко воняющего человеческого мяса» [188, с. 147]. «…Насосавшись, как трефные свиньи (контрабандного ямайского рома), еврейские нищие оглушительно начали стучать костылями. Эйхбаум, распустив жилет, сощуренным глазом оглядывал бушующее собрание и любовно икал» [188, с. 150]. «Нездешнее вино разогревало желудки, сладко переламывало ноги, дурманило мозги и вызывало отрыжку, звучную, как призыв боевой трубы» [188, с. 150]. «Новобрачные прожили три месяца в Бессарабии, среди винограда, обильной пищи и любовного пота» [188, с. 150]. «Налетчики, сидевшие сомкнутыми рядами, вначале смущались присутствием посторонних, но потом они разошлись. Лева Кацап разбил на голове своей возлюбленной бутылку водки. Моня Артиллерист выстрелил в воздух. Но пределов своих восторг достиг тогда, когда, по обычаю старины, гости начали одарять новобрачных. Синагогальные шамесы, вскочив на столы, выпевали под звуки бурлящего туша количество подаренных рублей и серебряных ложек. И тут друзья Короля показали, чего стоит голубая кровь и неугасшее еще молдаванское рыцарство. Небрежным движением руки кидали они на серебряные подносы золотые монеты, перстни, коралловые нити» [188, с. 151].

И в других рассказах — практически во всех — то же самое. Даже в автобиографическом «Пробуждении» дети — это «заморыши с синими раздутыми головами» [189, с. 240].

В рассказе «Отец» подробно описывается, как папа засидевшейся в девках дочери идет искать жениха в публичный дом и там долго сидит в ожидании и слушает соответствующие звуки из-за двери. Наконец он не выдерживает, стучится: «— Человек, — сказал он, — неужели ты смеешься надо мной?» [190, с. 170]. И они с будущим женихом отлично договариваются обо всем.

В рассказе «Конец богадельни» живущие в ней «уродцы» (так в тексте) завели «дубовый гроб с покрывалом и серебряными кистями и давали его напрокат бедным людям» [191, с. 209]. Когда в гробе похоронили видного коммуниста, а новый заведующий кладбищем Бройдин не дал досок на новый гроб, «старики закляли мозг в костях Бройдина и членов союза, свежее семя в утробе их жен и пожелали каждому из них особый вид паралича и язвы» [191, с. 210].

Когда же власть позаботилась о бедолагах, «инвалиды и уродцы» «спали с оттопыренными животами. Они отрыгивали во сне и дрожали от сытости, как забегавшиеся собаки» [191, с. 215].

Даже женщину-врача изображает именно в тот момент, когда она обмывает трупик младенца, и «вода бриллиантовой струей стекала по вдавившейся, пятнистой спинке» [191, с. 215].

Ну, язык Бабеля — это особая тема. Все эти «он думает об выпить хорошую стопку водки», «не имей эту привычку быть нервным на работе», «погиб через глупость», «плачу за покойником, как за родным братом», «мине нарушают праздник», «или сделайте со мной что-нибудь, папаша, или я сделаю конец своей жизни», — по существу, просто демонстрация плохого русского. У Джека Лондона описывается «пиджин-инглиш», упрощенный до идиотизма английский, служивший общению с дикарями на островах Тихого океана. Бабель постоянно сворачивает на своего рода «пиджин-рашен», еврейско-одесский вариант «твоя моя нехолосо понимай».

Казалось бы, можно и избавиться от такого языка по мере приобщения к культуре… Один из друзей нашей семьи, А. Каз (широко известный своими работами по созданию еврейских земледельческих поселений), например, нанимал логопеда, чтобы избавиться от грассирования: считал, что культурный человек вполне может говорить и без акцента. Но И. Бабель, вероятно, не видит такой необходимости.

Получается необычный и вряд ли распространенный эффект: описание чего-то очень дорогого для автора вызывает у читателя в основном рвотный рефлекс. Ощущение такое, как будто от страниц его рассказов даже пахнет плохо: то ли какой-то прогорклой пищей, то ли прелыми тряпками… В общем, пахнет, как из обезьянника или из бичовского притона, где с год или два не мыли и не проветривали.

Сочетать чтение Бабеля с едой или читать его перед тем, как пойти в гости к приличной чистоплотной женщине, я искренне не советую читателю.

Но эта неаппетитная литература находит последователей и в 1970–1980-е годы. Хорошо помню, с каким ажиотажем брали книжки И. Бабеля на книжных толкучках в 1970-е. С какими сладострастными стонами, прижимая к груди томик творений, с каким восторгом! Несомненно, И. Бабель оказал на духовную жизнь советского общества никак не меньшее воздействие, чем К. Симонов, М. Горький, Ю. Герман или М. Булгаков. И несравненно большее, чем его современники, люди с такой же судьбой, — Пильняк, обэриуты, Маяковский…

А по крайней мере два писателя-современника, Мелихов и Войнович, изо всех сил стараются писать в том же духе, что и их учитель. У Мелихова это еще получается плохо, а вот Войнович, особенно в «Москве-2042», достигает великолепных эффектов!

«Он сидел в инвалидном кресле не за столом, а почти посреди кабинета. Из-под кресла выходили… два — желтый и красный — шланга. Старик, сидевший в кресле, представлял собой полную развалину: голова набок, язык вывалился, руки висели, как плети. Из левого уха у него торчал толстый провод с микрофоном в виде рожка. Старик, кажется, спал. Но как только мы вошли, стоявшая рядом с ним медицинская сестра воткнула ему прямо через брюки шприц. Он дернулся, проснулся, хотел выпрямить голову, но она упала на другую сторону» [192, с. 226].

Прошу верить на слово, это еще ничего, у Войновича есть описания и гораздо омерзительнее. На редкость отвратительные описания можно найти во всех литературах мира, но не везде же их упоенно смакуют. Любой человек проходит порой мимо помойки, мало кто никогда не бывал в морге. Но морг Булгакова и морг Бабеля и Войновича — совершенно разные заведения.

Помойная литература, по-видимому, имеет все же своего читателя… как это ни грустно.

ПОЭТИЗАЦИЯ ИЗГОЙСТВА

Вторым, несколько неожиданным следствием Одесского периода стало представление о том, что всякий незаурядный человек, всякий творец культуры — непременно урод или изгой (или и то, и другое вместе).

Существует ведь два очень разных представления о том, что такое вообще талант. Согласно одному из представлений, талант возникает от силы: человека много, в какой-то области особенно много, и вот он талантлив. Талант — дитя мощи человека. Так думали гиганты эпохи Возрождения, так полагали и гиганты естествознания в России XIX века.

Согласно другой теории, талант — это что-то вроде болезни или болезненного искривления человека. Если он в одном месте талантлив, то в другом едва ли не дебилен, и вообще непременно отягощен всевозможными комплексами и психологическими проблемами. Так думают о талантливых людях очень многие советские и послесоветские люди, и в этом поверье невозможно не проследить зловонных корней, уходящих в Одесский период.

В 1920–1960-е годы расходились большими тиражами книги о Некрасове, Добролюбове, Чернышевском… и с тем же успехом о классиках русской словесности и великанах мировой науки. Сегодня они вряд ли будут переиздаваться, потому что если даже написаны о весьма достойных людях, то написаны крайне плохо и поэтому никому не нужны.

Во всех этих книгах житие главного героя ваялось по примерно одному принципу: одинокий герой, непонятный ни толпе, ни грубому, как толпа, начальству, всю жизнь подвергается насмешкам и поношениям, с невероятной энергией «пробивается» и «борется», окруженный тупостью и косностью.

Книги активно формировали поверье об интеллекте — как отклонении от нормы, интеллектуале — как нарушителе законов природы, о творческой деятельности — как бунте против Мироздания, а о носителе разума — как об одиноком, отвергнутом, противостоящем всему миру человеке.

Это нелепое поверье, разумеется, не имеет ничего общего с действительностью и в старой России встречалось очень редко. Время от времени «теория ущербного умника» всплывает и в других странах, но нигде и никогда не достигает такого распространения, как в Советской России. У нас же это поверье разделяется очень большим числом интеллигентов, независимо от национальной принадлежности. Ведь если «одни интеллигенты разумом пользуются, то другие ему поклоняются».

Но невозможно не увидеть тут и корней типично еврейского представления о своей исключительной даровитости, о тесной взаимосвязи талантливости, образованности и изгойства (при том, что самые яркие и самые известные еврейские интеллектуалы — никак не изгои и даже не жители культурного пограничья. Они или традиционно образованные евреи, или полные ассимилянты).

ТУПЫЕ И ЗЛОБНЫЕ РИМЛЯНЕ

Еще более забавное следствие — евреи ухитрились заставить нас вечно доигрывать свою проигранную войну с Римской империей. Наверняка читатель слышал рассуждения (хотя бы в школе) о том, как грубый, жестокий Рим завоевал тогдашний мир, и ничего хорошего из этого не получилось. Мол, греки были талантливые и умные, гениальные ваятели и блестящие ученые, а вот римляне — тупые вояки, примитивные администраторы, которые только и умели, что строить дороги да организовывать производство, а вот по части наук и искусств… Эта нехитрая идея пропагандировалась даже на уровне детских книжек. В одной из них (написанной, кстати, родным братом С. Маршака) есть глава «Как большой Рим завоевал маленькую Иудею» [193]. Само название тут о многом говорит; не названа же ни глава, ни книга: «Как Иудея навязала Риму три никому не нужных войны и все их с треском проиграла».

В книжке речь идет о ступенях прогресса — ну и вколачивается, как тупой гвоздь, идея о тупых и злобных римлянах, о Римской империи как регрессе по сравнению с греческими городами-государствами. В том, что Рим завоевал Иудею, вдруг оказывается тоже страшно «реакционный» смысл. А на книжке воспитывались поколения…

В доказательство же главной идеи часто приводится «неопровержимый» аргумент:

— Да вы посмотрите на лица греческих и римских статуй! У греков — интеллект, культура, сразу видно… А лица римских императоров — это же сплошная тупость, самодовольство, грубая спесь… Вы разве сами не видите?!

Скажу откровенно: НЕ ВИЖУ! И даже готов крупно заплатить тому из читателей, кто сможет показать мне хотя бы один римский бюст, хотя бы одну римскую статую с жалкими, тупыми, дегенеративными чертами. Потому что единственные римские изображения этого рода — головы умирающих варваров на фронтонах одного римского здания. Римляне учились у греков и, к чести их будь сказано, сами этого отнюдь не отрицали. Но ученики очень быстро догнали, а кое в чем и превзошли учителей (то же строительство дорог, городов, акведуков, портов, а также и медицина, и сельское хозяйство, и инженерные науки). Представление о примитивности римского искусства и об эллинских недосягаемых образцах — попросту миф (не говоря о той «малости», что классическая «страна искусств» в современном мире — не Греция, а все-таки Италия).

Этот миф очень дорог сердцам людей иудаистической цивилизации. Став во главе российской науки, заняв место уничтоженных или бежавших специалистов русского происхождения, еврейские ученые оттуда, откуда пришли, принесли с собой в кабинеты и аудитории, в музеи и научные учреждения и кое-какие предрассудки. Например, острую нелюбовь к Риму. Люди, каждый год кричащие «Бей Амана!», не любят и римлян, что поделать.

— Так ведь во Франции тоже считают римское искусство ниже греческого! В книге Анри Боннара «Греческая цивилизация» об этом сказано очень определенно!

— А какого этнического происхождения Анри Боннар? И примерно треть французских специалистов по античной истории? Почему вы решили, господа, что только русским можно навязать собственные дикие представления и утробные комплексы?

Так что миф об убогих римлянах — он и есть миф, даром что миф это международный. И совершенно непонятно, почему мы должны разделять национальные предрассудки евреев или платить по их счетам двухтысячелетней давности.

СЛОВО МАРСИАНИНА

Логично, логично… Но возникает один вопрос… Вопрос такой: уверен ли господин Буровский, что поэтизация изгойства — так уж и чисто еврейская черта? Доводилось мне читать некого господина Горького… У него почему-то всякий бродяга, бездельник и пьяница — обязательно положительный герой. А всякий собиратель, труженик, собственник — непременно отвратительный и аморальный тип.

Я уже поминал господина Есенина — а уж он-то, чисто русский, деревенский человек, стал единственным поэтом, которого признал русский уголовный мир. И прошу заметить — с этим блатным миром Есенин активно и с удовольствием сближался, упоенно описывал, как он «читает стихи проституткам и с бандитами жарит спирт». Чем он отличается от Бабеля? Чем его герои лучше «аристократов Молдаванки»? Чем стремление «из окошка луну обоссать» или клич «подайте мне ту, сисястую» приличнее и лучше живописаний Бабеля или Войновича? Бабель еще отвратительнее Есенина, но он вовсе не вносит чего-то такого, чего у Есенина совсем нет. Бабель просто лидирует в том же потоке неаппетитного отношения к жизни.

А главное — разве в стихах русского поэта нет поэтизации изгойства, разрушения нормальной человеческой жизни, нравственного уродства? Это ведь Есенину мерещится, что

Я одну мечту, скрывая, нежу,
Что я сердцем чист.
Но и я кого-нибудь зарежу
Под осенний свист.
И меня по ветряному свею,
По тому ль песку
Поведут с веревкою на шее
Полюбить тоску.

Это, кстати, и к вопросу о том, для кого уголовники были «социально близким» элементом.

Да ведь и в песнях большинства бардов, в том числе и Владимира Высоцкого, пышным цветом цветет та же тенденция.

В книгах множества писателей-деревенщиков «хороший» человек — это люмпен, причем люмпен по преимуществу деревенский. А «плохой» человек — это в основном кто-то городской и образованный.

Хотя бы у Астафьева, в рассказах которого «городские» то заведут девицу в тайгу и бросят на произвол судьбы, то стог подожгут, то обидят деревенскую старуху.

Приходится заметить: если даже еврейские писатели и ученые возглавили некий процесс, объявили всякого интеллектуала изгоем и исключением из правил — то так ли уж далеки были их бредни от мифов и от бредней самих русских? Иначе почему русские с таким упоением подхватили эту чушь, почему она стала таким заметным явлением во всей духовной жизни русско-еврейской цивилизации?

Ну допустим, можно навязать большинству народа специфически еврейское отношение к римлянам. В это еще можно поверить: русские тут ни при чем, их просто так учили. Но в главном получается, что русские услышали от своих соседей по единой цивилизации ровно то, что хотели услышать. Не все русские, конечно, но большинство. По крайней мере большинство русских туземцев, как именует их мой юный земной друг Андрей Буровский.



<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 1327


Возможно, Вам будут интересны эти книги: