Борис Башилов.   Когда диавол выступил без маски в мир (деятельность масонства в эпоху возникновения ордена русской интеллигенции)

IV. Потомки братьев мистической петли

I

В странах органически развивающихся на основе исторических традиций, революционный динамизм молодежи обуздывается влиянием консервативно настроенных отцов, организованным противодействием консервативных слоев общества, блюдущих религиозные и политические традиции страны. В России, в момент возникновения Ордена, решившего пойти по пути масонов-декабристов, не было подлинно консервативного слоя, который бы вел борьбу за восстановление исторических традиций разрушенных Петровской революцией. Идейный консерватизм только начал развиваться в лице Пушкина, Гоголя, славянофилов. Псевдоконсерватизм же, довольствовавшийся обрядовой религиозностью, охранением сословных привилегий, крепостного строя и бытового монархизма — не только не мог обуздать политический и социальный радикализм, молодежи, но и был одной из главных причин этого радикализма.

В русском обществе 40-х годов в конце крепостнического периода, было мало явлений, которые могли бы стать путеводными звездами для юных сердец, желавших служить Правде и Добру. Отцы, христианство которых ограничивалось исполнением обрядов, отлично мирившиеся с существовавшей в России нехристианской действительностью, не могли служить примером. Достоевский, сам принадлежавший к поколению 40-х годов, сам бывший одно время членом Ордена Р. И., хорошо знавший характер идейных исканий своего поколения, не однажды заявлял, что молодежь его поколения была столь же беззащитна против влияния чужеземных идей, как и молодежь последующих поколений, потому, что она не видела родной идейной почвы, на которой она могла бы укрепиться. “Если будете писать о нигилистах, — пишет он В. Пунцыковичу в 1879 году, — то ради Бога, не столько браните их, сколько отцов их. Эту мысль проводите, ибо корень нигилизма не только в отцах, но отцы-то ЕЩЕ ПУЩЕ НИГИЛИСТЫ, ЧЕМ ДЕТИ. У злодеев наших подпольных есть хоть какой-то гнусный жар, а в отцах — те же чувства, но цинизм и индифферентизм, что еще подлее”.

Революционность Николаевской эпохи, также как и революционность предшествовавшей эпохи, вырастала на почве равнодушия к идее Третьего Рима церковной иерархии и мнимо-консервативного слоя. Равнодушие церковной иерархии и общества к призывам Николая I сплотиться вокруг него, в целях скорейшей ликвидации крепостного строя и скорейшего проведения политических и социальных реформ, равнодушие к идейным проблемам поставленным Гоголем и славянофилами — не могли не вызвать отрицательной реакции среди наиболее активной части молодежи.

Отсутствие надлежащей реакции общества Николаевской эпохи на призывы Гоголя и славянофилов к созданию целостной православной культуры — свидетельствует о трагическом разрыве, между историческими задачами, стоявшими перед эпохой, и низким уровнем религиозного сознания общества, которое даже в лице князей Церкви оказалось неспособным подняться до взглядов Гоголя и славянофилов, что иных путей к Третьему Риму кроме указанных ими нет, КАК НЕТ И ИНЫХ СРОКОВ. И, поскольку, Орден Борцов за Святую Русь не был создан, вместо него духовными детьми русского вольтерьянства и масонства, не желавшими: мириться, как их отцы, с крепостной действительностью, был создан Орден Русской Интеллигенции — “Орден Борцов против Самодержавия и Православия”, так как по ложному убеждению духовных потомков русского масонства — Православие и Самодержавие были главными препятствиями преграждавшими дорогу к более справедливому социальному строю.

II

Как верно подчеркивает В. С. Варшавский в своей книге “Незамеченное поколение”, — “Настоящая, искренне принятая идея всегда таинственно проста. Тем не менее, вследствие ее трансцендентности интеллектуальному плану, ее трудно высказать. Это несоизмеримость между сущностью идеи и понятиями, при помощи которых ее пытаются определить, часто ведет к трагической путанице. Особенно молодежь в том возрасте, когда душа человека наиболее раскрыта призыву героизма, легко принимает за выражение вдохновляющей ее идеи правды и добра учения, подчас несовместимые с этой идеей. Нет такой, даже самой чудовищной и человеконенавистнической доктрины, которая не могла бы увлечь самых чистых и лучших молодых людей, из породы героев Достоевского, “требующих скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью”. “Впрочем, — пишет митрополит Анастасий в книге “Беседы с собственным сердцем”, — в появлении и утверждении безбожного материалистического коммунизма на Русской почве есть своя диалектика. Наша радикальная интеллигенция, отойдя от Церкви, унесла с собой из христианства высокие начала любви и сострадания к меньшой братии и тесно связанную с ними идею жертвенности, свободы, равенства и братства.

Из этого нравственного материала они хотели создать новый общественный порядок на земле, но уже без религиозного основания. Однако чисто гуманистическое мировоззрение, как доказал это исторический опыт, не может служить твердой базой для человеческой жизни, ибо оно само всегда кажется как бы висящим в воздухе — между небом и землей” (стр. 119).

Создатели Ордена Р. И., подлинные идеалисты, не сразу отказываются от возвещенных Христом истин. Учитель Белинского Станкевич писал: “самоотвержение по внутреннему голосу души... вот жизнь религиозная... Все наше достоинство в приближении к этой жизни”. Белинский, перед тем, как увлечься идеями социализма писал: “Отрешись от себя, подави свой эгоизм, попри ногами твое своекорыстное “я”, жертвуя всем для блага ближнего, родины, для пользы человечества, люби истину и благо не для награды, но для истины и блага и тяжким крестом выстрадай твое соединение с Богом, твое бессмертие, которое должно состоять в уничтожении твоего “я”, в чувстве любви”. Герцен писал: “Не Христа ли любит тот, кто любит Правду? Не Его ли ученик, сам того не ведая, тот, чье сердце отверсто для сострадания и любви. Не единственному ли Учителю, явившему в Себе совершенства любви и самоотвержения, подражает тот, кто готов жертвовать счастьем и жизнью за братьев?”.

Сын нижегородского священника Добролюбов в юности — “чистенький и аккуратный семинарист, верующий в Бога”. Его юношеский дневник свидетельствует о его склонности к аскетизму. Писарев одно время был членом христианско-аскетического “Общества мыслящих людей”.

Желябов заявил на суде: “Крещен в Православии, но православие отрицаю, хотя сущность учения Иисуса Христа признаю. Эта сущность учения среди моих нравственных побуждений занимает почетное место. Я верю в истинность и справедливость этого учения и торжественно признаю, ЧТО ВЕРА БЕЗ ДЕЛ МЕРТВА ЕСТЬ и что всякий истинный христианин должен бороться за правду, за право угнетенных и слабых и, если нужно, то за них пострадать, такова моя вера” (Воронский. Желябов).

На начальном этапе своего идейного развития, эти слова Желябова мог повторить почти каждый из юношей-идеалистов — членов Ордена Р. И. Описывая увлечения утопическим социализмом в конце сороковых годов, Достоевский вспоминает: “Тогда понималось дело еще в самом РОЗОВОМ и РАЙСКИ-НРАВСТВЕННОМ СВЕТЕ. Действительно правда, что зарождавшийся социализм сравнивался тогда, даже некоторыми из коноводов его, с христианством и принимался лишь за ПОПРАВКУ И УЛУЧШЕНИЕ ПОСЛЕДНЕГО, сообразно веку и цивилизации. Все тогдашние новые идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения”.

III

“Исторические истоки русского нигилизма восходят к вольнодумному кружку вельмож Екатерины II, т. е. к французскому просветительству 18-го века, — пишет С. Франк в статье “Исторический смысл русской революции”. — Ведь именно это вольнодумное “вольтерьянство” дворянства посеяло первые семена нигилизма в России, и корни от них постепенно проходили во все более глубокие слои русской почвы, захватив во второй половине 19-го века “разночинцев” — единственный в России промежуточный слой между дворянством и народом, — породив в нем нигилизм 60-х годов и революционный радикализм 70-х годов и к началу 20-го века достигнув последних глубин народных масс. Но в известном смысле этот нигилизм имеет еще более отдаленного предшественника в России.

Век Екатерины невозможен был без духа Петра Великого и его реформ. Гениальный (?) государственный реформатор России в каком-то смысле был бесспорно первым русским нигилистом: недаром большевики еще при последнем ограблении церквей с удовольствием ссылались на его пример”. “Сочетание бесшабашной удали, непостижимого для европейца дерзновения святотатства и кощунства, смелого радикализма в ломке традиционных устоев с глубокой и наивной верой в цивилизацию и в рационально-государственное устроение жизни бесспорно роднит, несмотря на все различия, — достаточно очевидные, чтобы о них стоило упоминать, — Петра Великого с современных русским большевизмом.

Но Петр Великий есть русское отражение западного рационализма 17 века, века Декарта и Гуго Греция, восстания Нидерландов и английской пуританской революции. И снова мы чувствуем: в нынешней русской революции подведен какой-то итог общеевропейского духовного развития последних веков.

Мне кажется, что если вдуматься достаточно глубоко и окинуть широким взором общеевропейское (в том числе и русское) историческое прошлое, то мы увидим, что русская революция есть последнее завершение и заключительный итог того грандиозного восстания человечества, которое началось в эпоху ренессанса и заполняет собою всю так называемую “новую историю”... “в русской революции подведен итог более чем четырехвековому духовно-историческому развитию западного человека” (Сб. “Проблемы русского религиозного сознания”, стр. 301 и 317).

Одновременно, скажем мы, это идейный итог многовековой работы европейского масонства по разложению католичества и европейских монархий.

Причины умственного помешательства вольтерьянством, Ключевский объясняет так:

“Дворянство спокойно и беззаботно пользовалось чужим трудом с тех пор, как исправник и предводитель вместе с губернатором обеспечили его сон от призраков пугачевщины. Таким образом дворянство почувствовало себя без серьезного дела: вот важный факт, признаки которого становятся заметны с половины XVIII века. Это дворянское безделье, политическое и хозяйственное, и стало основанием, на котором во второй половине века складывалось любопытное общежитие и своеобразными нравами, отношениями и вкусами. Когда люди отрываются от действительности, от жизни какой живет окружающая их масса, они создают себе искусственное общежитие, которое заполняют призрачными интересами, привыкая игнорировать действительные явления, как чужие сны, а собственные грезы принимая за действительность. ТАКОЕ ОБЩЕЖИТИЕ ЗАВЯЗЫВАЕТСЯ СРЕДИ РУССКОГО ДВОРЯНСТВА С ТЕХ ПОР, КАК СОСЛОВИЕ ПОЧУВСТВОВАЛО СЕБЯ НА ДОСУГЕ”. (Курс Русской Истории. ч. V, стр. 117. Изд. 1922 г.)

В сочинениях французских философов-просветителей (часть которых были масоны. — Б. Б.) “удары направленные против живых и могущественных еще остатков феодальной и католической старины, сопровождались обильным потоком общих идей, общих мест. Эти общие идеи или общие места имели там, на своей родине понятный условный смысл: там никто не забывал настоящего практического значения свободы, равенства и других отвлеченных терминов, которые противопоставляли существующим отношениям. Этими общими местами, возвышенными отвлеченными терминами прикрывались очень реальные и часто довольно низменные интересы обиженных классов общества.

Образованное русское дворянское общество было чуждо этих интересов. Здесь нечего было разрушать, нужно было, напротив, все созидать, чтобы устранить слишком новые, вчерашние злоупотребления, вкравшиеся в русскую жизнь, и эти злоупотребления шли всего более от того самого сословия, верхи которого так опрометчиво увлеклись модными либеральными произведениями французской литературы. В таком положении из всего содержания этой литературы ТОЛЬКО ОБЩИЕ МЕСТА, ОТВЛЕЧЕННЫЕ ТЕРМИНЫ и могли быть усвоены русскими дворянскими умами. Но понятные в связи с живыми местными интересами, эти условные общие места и отвлеченные термины, оторванные от своей почвы, превращались в безусловные политические и моральные догматы, которые заучивались без размышления и еще более отдаляли пропитавшиеся ими умы от окружающей жизни, с которой они не имели ничего общего. Вот почему наплыв этих идей из-за границы сопровождался у нас чрезвычайно важными последствиями, УПАДКОМ ОХОТЫ К РАЗМЫШЛЕНИЮ И УТРАТОЙ ПОНИМАНИЯ ЖИВОЙ РУССКОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ.

...Чужие слова и идеи избавляли образованное русское общество от необходимости размышлять, как даровой крепостной труд избавлял его от необходимости работать”. (Там же, стр. 117).

“...Осадком этого влияния в русском обществе остался политический и нравственный либерализм, не продуманный и не применимый ни в какой почве. Этот либерализм выражался часто в самых детских формах. Во французской биографии русской дамы, пользовавшейся потом известностью в парижском образованном свете, генеральши Свечиной, биограф, член французской академии гр. де Фаллу, передает такой любопытный случай. Свечина, урожденная Соймонова, была дочь влиятельного частного секретаря Екатерины, имевшего по должности квартиру во дворце. Раз летом, в 1789 году, воротившись вечером, Соймонов застал в своей квартире иллюминацию и спросил семилетнюю дочь, что это значит. “Как же, папа, не признавать падение Бастилии и освобождение бедных французских узников”, — был ответ. Можно понять, о чем толковали взрослые, среди которых вращалась девочка. Но господство этого либерализма ни к чему не обязывало и ничему не научало: под новыми словами, новыми вкусами и понятиями скрывалась прежняя черствость и грубость гражданского и нравственного чувства, и эта черствость иногда обнаруживалась в самых отталкивающих формах. Кн. Дашкова, в молодости так увлекавшаяся французской литературой, блиставшая на директорском кресле Академии Наук, под старость, поселившись в Москве, очерствела до того, что все свои чувства сосредоточила на крысах, которых сумела приручить: она почти никого не принимала, равнодушно относилась к судьбе своих детей, дралась с прислугой, но несчастье с крысой трогало ее до глубины души. Начать Вольтером и кончить ручной крысой умели только люди Екатерининского времени”.

“Словом, у нас никогда не было такого цивилизованного варварства, какое царило во второй половине XVIII в. Равнодушие к окружающему и утрата чутья родной действительности были последним результатом умственного и нравственного движения в дворянском обществе”.

IV

“Непонимание действительности, — указывает О. Ключевский, — постепенно развилось в более горькое чувство, и чем успешнее русский ум XVIII и XIX столетий усваивал себе плоды чужих идей, тем скучнее и непригляднее казалась ему своя родная действительность. Она была так непохожа на мир, в котором выросли его идеи. Он никак не мог примириться с родной обстановкой, и ему ни разу не пришло в голову, что эту обстановку он может улучшить упорным трудом, чтобы приблизить ее к любимым идеям, что и на Западе эти идеи не вычитаны в уютном кабинете, а выработаны потом и политы кровью.

Так как его умственное содержание давалось ему легко, так как он брал его за деньги, как брал все из магазина, то он не мог подумать, что идея есть результат упорного и тяжелого труда поколений. Почувствовав отвращение к родной действительности, русский образованный ум должен был почувствовать себя одиноким. В мире у него не было почвы. Та почва, на которой он срывал философские цветки, была ему чужда, а та, на которой он стоял, совсем не давала цветов. Тогда им овладела та космополитическая беспредельная скорбь, которая так пышно развивалась в образованных людях нашего века”.

Вот откуда идут декабристы, а раньше их течения, возглавляемые Радищевым и Новиковым, а за ними Обломовы, Онегины, Печорины, Тентениковы, Бельтовы и пр. Оценка русской истории из хода европейской истории и европейских идей поставила русского интеллигента в нелепое отношение к русской действительности. “Для нас важно, — пишет В. Ключевский, — в какое отношение к действительности ставили русского человека заграничные идеи. Между первой и последней не было ничего общего! Русская действительность создавалась без всякой связи с действительностью Западной Европы. Русские народные понятия текли не из тех источников, из которых вытекали идеи французской просветительной литературы. Русский образованный человек вращался в русской действительности, на его плечах тяготели факты русского прошлого, от которого он никуда уйти не мог, ибо эти факты находились в нем самом, а ум его наполнен был содержанием совсем другого происхождения, совсем другого мира.

Это очень неестественное положение. Обыкновенно общество и отдельные лица, вращались среди внешних явлений и отношений, для оценки их имеют и свои понятия и чувства. Но эти понятия и чувства родственны по происхождению с окружающими явлениями и отношениями. Это просто осадок житейских наблюдений. Значит, в каждом правильно сложившемся миросозерцании факты и идеи должны иметь одно происхождение, и только при таком родстве могут помогать друг другу, — ибо факты умеряют идеи, а идеи регулируют факты. Русский образованный ум в XVIII в. стал в трагикомическое положение: он знал факты одной действительности, а питался идеями другой. Начала у него не сходились и не могли сойтись с концами. Вот когда зародилась умственная болезнь, которая потом тяготела над всеми нисходящими поколениями, если мы только не признаемся, что она тяготеет над нами и по сие время. Наши общие идеи не имеют ничего общего с нашими наблюдениями — мы плохо знаем русские факты и очень хорошо нерусские идеи”.

V

“Я, как ваятель, как золотых дел мастер, старательно леплю и вырезываю и всячески украшаю тот кубок, в котором сам же подношу себе отраву”. Приведя это признание Тургенева, митр. Анастасий замечает в своей книге “Беседы с собственным сердцем”: “Вот исповедь русского интеллигента, типичным воплощением которого был сам автор этих слов — Тургенев. Утонченная отрава — это роковой удел нашей интеллигенции. Ей не дано ощутить цветение и аромата жизни, которыми наслаждаются люди цельного духа. Так паук извлекает яд из цветка, дающего пчеле нектар”.

Отец Павел Флоренский в книге “Столп и утверждение истины” противопоставляет православное жизнепонимание “брезгливому интеллигентскому мирочувствию или, скорее, интеллигентскому миробесчувствию”. Масонство преследует цель превратить людей в духовных роботов. Добиться этого оно может только создав тип человека духовно оторванного от мира сверхъестественного и мира естественного, вполне удовлетворяющего пребывание в искусственном мире созданном человеческим разумом.

Внушая неверие в мир сверхъестественный, масоны, и их духовные помощники, выдают себя за поклонников мира естественного. Но это только очередная ложь. Человек, находящийся во власти иллюзий, созданных в масонских идейных лабораториях, не любит ни сверхъестественный, ни естественный мир, а любит неестественный, искусственный мир, созданный разумом.

Таково жестокое наказание гордыни всех, поставивших человеческий разум выше Бога. Отказавшись от сверхъестественного, они лишаются возможности быть и органической частью естественного мира, обрекаются на веру в неестественное, и на прозябание в неестественном мире, созданном религиозными, политическими и социальными фантастами.

Характеризуя духовный облик русского интеллигента, о. П. Флоренский пишет: “Рассудочник интеллигент на словах “любит” весь мир и все считает “естественным”, но на деле он ненавидит весь мир в его конкретной жизни и хотел бы уничтожить его, — с тем, чтобы вместо мира поставить понятие своего рассудка, т.е., в сущности, свое самоутверждающееся Я; и гнушается он всем “естественным”, ибо естественное — живое и потому конкретно и невместимо в понятия, а интеллигент хочет всюду видеть лишь искусственное, лишь формулы и понятия, а не жизнь, и притом свои. Восемнадцатый век, бывший веком интеллигентщины по преимуществу и не без основания называемый “веком просвещения”, конечно, “просвещения” интеллигентского, сознательно ставил себе целью: “Все искусственное, ничего естественного”. “Искусственная природа в виде подстриженных садов, искусственный язык, искусственные нравы, искусственная революционная государственность, искусственная религия. Точку на этом устремлении к искусственности и механичности поставил величайший представитель интеллигентщины — Кант, в котором, начиная от привычек жизни и кончая высшими принципами философии, не было — да и не должно было быть по его же замыслу — ничего естественного. Если угодно, в этой механизации всей жизни есть своя — страшная — грандиозность, веяние Падшего Денницы; но все эти затеи, конечно, все же держаться лишь тем творчеством, которое они воруют у данной Богом жизни”.

А падший Денница — ведь ангел Зла. Вольтерьянцы, масоны и их духовные чада и были всегда во власти веяний исходивших от Падшего Денницы. В духовных тенетах духа Зла оказываются и духовные потомки русского вольтерьянства и масонства — члены Ордена Р. И.

VI

“Масонство есть антицерковь, церковь ереси”, — такое утверждение можно прочесть во французском масонском журнале “Акация”, в номере за октябрь 1902 года.

“Торжество Галилеянина продолжалось двадцать веков, — говорил масон Дельпеш на масонском конвенте в 1902 году, — ныне и Ему настала очередь сгинуть”. “Он уходит в предания веков вслед за божествами Индии, Египта, Греции и Рима. Франкмасоны! Мне приятно здесь отметить, что мы не беспричастны к этой гибели лжепророков. С того дня, как образовалось масонское общество, римская церковь, основанная на галилейском мифе, стала быстро приходить в упадок”.

В декларации Совета Ордена Великий Восток Франции написано: “Масонство не признает никаких истин кроме тех, которые основаны на разуме и науке”.

В книге масона Клавеля “Красочная история франкмасонства” указывается: “Рыцарь Солнца (28 степень) имеет задачей установление натуральной религии на развалинах существующих ныне христианских религий”.

В масонском журнале “Символизм”, в номере за январь 1922 года (стр. 13) указывается, что основная цель масонства — “Трехугольник — взамен креста: Ложа — взамен Церкви”.

На состоявшемся в 1900 году в Париже международном конгрессе масонов, одним из выступавших ораторов было заявлено: “...Недостаточно победить влияние духовенства и лишить Церковь авторитета... необходимо разрушить самую религию” (см. стр. 102 Отчета конгресса).

В бюллетене Великого Востока Франции (за ноябрь 1893 года, стр. 372) можно прочесть следующее заявление: “Ни один масон не может быть членом Совета Ордена, если он предварительно письменно не обязуется за себя и за своих несовершеннолетних детей не исполнять христианских обрядов”.

“Борьба между Церковью и масонством, — заявил на конгрессе Великого Востока в 1900 г. в Брюсселе гроссмейстер бельгийских масонов Коега, — есть борьба не на жизнь, а на смерть”.

Тактика масонства в насаждении атеизма такова. Сначала вступившим говорят, что масонство не есть Церковь, ни религия. Имя Христа масоны не упоминают только в силу своей веротерпимости. Но впоследствии вступившим в ложу осторожно внушается мысль, что “Масонство шире любой церкви, так как оно включает в себя все религии и является единой, всеобщей религией”. “Для тех, которые не могут отрешиться от веры в Христа, — писал иллюминат Книгге иллюминату Цваку, — мы установим, что Христос также проповедовал религию природы и разума, мы прибавим, что эта простая религия была извращена, но что мы являемся ее преемниками через франк-масонство и единственными последователями истинного христианства, тогда останется добавить несколько слов против духовенства и монархов”.

В 1912 году масон Лебе так объяснял цель, которую преследует масонство по отношению к религии: “Вы чувствуете необходимость раз и навсегда покончить с церковью, со всеми Церквами. Пока мы этого не добьемся, мы не сможем ни продуктивно работать, не построить чего бы то ни было прочного” (Конвент Великого Востока Франции, стр. 270).

В следующем году масон Сикар де Плозель заявил: “Есть один мир, который мы не можем заключить, одно разоружение, на которое мы не можем согласиться, есть одна война, которую мы неустанно должны продолжать, до победы или смерти, это — война против сегодняшних врагов масонства и республики, свободы совести, врагов разума, науки и человеческой справедливости, и эти враги суть все догматы, все Церкви” (Конвент Великого Востока Франции в 1913 году, стр. 393).

“Я глубоко убежден, — писал немецкий масон К. фон Гагерн в “Фреймауэр Цейтунг” (№ от 15 дек. 1866 года), — что время наступит и должно наступить, когда атеизм станет общечеловеческим принципом”. Редактор этой газеты масон — пастор Цилле — однажды написал, что “Одни лишь идиоты и слабоумные мечтают еще о Боге и бессмертии души”.

В отчете конвента Великого Востока Франции, состоявшегося в 1902 году, имеется следующий призыв одного из масонов: “Разрушим этот символ ужаса и мерзости, этот очаг мирового злодеяния и возобновим ВСЕГДАШНЮЮ БОРЬБУ... будем же вести войну со всеми религиями, так как они настоящие враги человечества”.

Признаниями масонов о том, что главная цель масонства уничтожение христианства и других религий можно заполнить обширный том. Масоны хотят уничтожить все религии, кроме одной, которую исповедуют творцы и настоящие организаторы масонства — иудаизма.

В книге “Взгляд на историю еврейского народа”, написанной евреем Д. Дарместером, указывается, что “Национальное тайное общество евреев является источником всех религиозных споров, которые веками создают рознь в христианстве”.

Эти характерные признания вносят ясность в вопрос, кто и для какой цели создал масонство и кто управляет в действительности им.

VII

Ко времени запрещения масонства Николаем I, часть русского образованного общества окончательно оторвалась от русской духовной почвы и привыкла мыслить категориями европейской философии, совершенно не считаясь с русскими духовными традициями. Поэтому запрещение масонства мало что могло изменить. После запрещения масонства денационализировавшаяся часть дворянства продолжала развиваться духовно в направлении, подсказанном ему вольтерьянством и масонством, следуя тенденции превращать все новые западные философские и политические учения в “религиозные догмы”. Оно было настолько умственно порабощено вольтерьянством и масонством, что могло развиваться в русле масонских идей уже самостоятельно, могло обойтись и без руководства со стороны открыто существующих масонских лож.

Идейное влияние масонства на деятельность членов Ордена Р. И. продолжало осуществляться, но иными, скрытыми путями. Оно шло через нелегальные ложи, продолжавшие существовать все время в России, через русских масонов вступивших в иностранные ложи, через общение идеологов Ордена и руководителей тайных революционных организаций с иностранными масонами и руководителями иностранных революционных организаций Запада, усвоивших политические и социальные доктрины масонства и руководимые тайно масонством, усваивая, часто того и не сознавая, масонскую тактику и стратегию борьбы против религии и монархий.

Основную массу членов Ордена первого призыва составили духовные отпрыски русских вольтерьянцев и масонов. Воспитанные на масонских идеях, сделавшие своими святыми масонов-декабристов, они шли дальше по проложенной русскими вольтерьянцами и масонами дороге. Отвернувшись от Православия, они придали усвоенными ими западным учениям характер религиозных догматов.

“Оставьте стариков и взрослых, — говорится в масонских директивах, — идите к молодым”. Масоны хорошо знали специфические черты, свойственные молодежи. Еще Пушкин указывал на то, “как соблазнительны для развивающихся умов, мысли и правила, отвергаемые законом и преданиями”. Молодежь никогда не довольна существующим, ибо по природе революционна. Она всегда ищет самых последних политических и социальных идей, ей, не имеющей жизненного опыта, скажется, что единственного, чего ей не хватает, чтобы немедленно изменить мир к лучшему — это свободы.

Ф. Степун верно отмечает в своих мемуарах “Бывшее и несбывшееся”, что “молодежь особо утопична потому, что она живет с закрытыми на смерть глазами. В, так называемые, “лучшие” годы нашей жизни, смерть представляется нам бледной, безликой тенью на дальнем горизонте жизни, к тому же еще тенью поджидающей наших отцов и дедов, но не нас самих. Этим чувством здешней бессмертности и объясняется прежде всего революционный титанизм молодежи, ее жажда власти и славы, ее твердая уверенность в возможность словом и делом, огнем и мечем изменить мир к лучшему — одним словом все то, что характерно для вождей, диктаторов, героев-революционеров, чувствующих себя не смертными человеками, а бессмертными полубогами”.

Таковы характерные черты всякой молодежи во все времена. Но русская молодежь кроме того обладала еще особыми специфическими чертами, которые еще более усиливали ее революционный динамизм. Эти черты — религиозный склад души, чуткость ко всякого рода социальной дисгармонии, искренность в увлечениях, готовность жертвовать всем, в том числе и собой, во имя истины, показавшейся подлинной правдой. Отталкиваясь от Православия, молодежь из числа бескорыстных идеалистов, сохраняла религиозный строй души, полученный в наследство от предыдущих поколений предков, воспитанных Православием. В этом то и таилась та взрывчатая сила, тот революционный динамизм, та страстность, которой ознаменовалась деятельность членов Ордена Р. И. Свойственный русской душе религиозный максимализм, воспитанный в ней Православием, отрываясь от православной религиозности придает характер религиозных верований политическим и социальным доктринам, которыми заменяется вера в Бога.

Возникает вопрос, а почему члены Ордена Р. И., сохранившие сформированный Православием религиозный строй души и воспринимавшие всякую нерелигиозную идеологию догматически, то есть религиозно, не удовлетворясь слабым религиозным горением современного им Православия и крепостной действительностью, не встали на тот путь, к которому звал всех, Император Николай I, призывавших всех сплотиться вокруг него во имя скорейшей ликвидации крепостного права, Гоголь, звавший своих современников к самоотверженной борьбе за восстановление былой духовной мощи Православия, указывавший, что наступило время решающей битвы за будущее России, что все “пути и дороги к светлому будущему скрыты именно в этом темном и запутанном настоящем”.

Ответ таков: путь, на который звали Николай I, Пушкин, Гоголь, славянофилы, а позже Достоевский, Данилевский, К. Леонтьев и другие выдающиеся представители русского образованного общества, требовал больших усилий для нравственного самоусовершенствования, чем путь фальшивых, но внешне ослепительных истин, на который звали идеалистически настроенную молодежь идейные выученики масонства: Белинский, Герцен и Бакунин.

Путь, на который звали молодежь выдающиеся умы русского образованного общества, казался молодежи уже окончательно дискредитировавшим себя, неспособным дать быстрых пышных всходов и ценных результатов. Кроме того, он требовал длительных сроков, обещал медленные результаты, а молодежь нетерпелива и не склонна ждать, ее прельщает не путь эволюции, а путь поспешной революционной ломки.

VIII

“Русские масоны, — утверждает В. Зеньковский в “Истории русской философии”, — были, конечно, западниками, они ждали ОТКРОВЕНИЙ И НАСТАВЛЕНИЙ ОТ ЗАПАДНЫХ “БРАТЬЕВ”, вот отчего очень много трудов положили русские масоны на то, чтобы приобщить русских людей к огромной религиозно-философской литературе Запада” (т. I, 106).

Родимые пятна масонских идей весьма явственно проступают в миросозерцании основателей Ордена Р. И. и их последователей. В законодательстве всех стран, самым верным признанием считается добровольное признание самого подозреваемого в каком-либо преступлении. Есть такие добровольные признания членов Ордена о наличии духовной зависимости русской интеллигенции от русского масонства? Да, такие добровольные признания, есть. Н. Бердяев, Кропоткин, В. Зеньковский и другие выдающиеся члены Ордена неоднократно утверждали, что русская интеллигенция духовно оформлена русским вольтерьянством и масонством. Вольтерьянство же своими истоками тоже уходит к масонству. По свидетельству венерабля ложи “Лаланд”, Вольтер был членом ложи “Девять Сестер”, в которую вступил в 1726 году. Секретарь ложи Великого Востока Франции Базе, в одной из своих речей заявил: “Не было и не могло быть борьбы между масонством и великими философами (Гельвеций, Вольтер, Руссо, Кондорсе), так как их цель — цель тех и других”. И русское вольтерьянство было, по существу, тоже разновидностью масонства, цель которого было разлагать души тех, которых нельзя было уловить на приманку в виде “всеобщей и естественной религии”.

“В общем, — пишет В. Зеньковский, — можно отметить следующие основные течения в философском движении в России в XVIII веке: 1) То, что можно назвать “русским вольтерьянством” и в чем надо различать скептицизм и “вольнодумство” от более серьезного “вольтерьянства”. Термин этот, утвердившийся в русской литературе (в жизни), очень недостаточно и односторонне выражает сущность этого течения, из которого впоследствии оформились, как идейный радикализм, так и существенно отличный от него “нигилизм”. 2) Второе течение определялось потребностью создать новую идеологию национализма, в виду крушения церковной идеологии. Одни искали нового обоснования национализма в “естественном праве”, другие — в линиях “просветительства” (русский гуманизм XVIII века). 3) Третье течение, тоже идущее по линии секуляризации,1 ищет удовлетворения религиозно-философских запросов вне Церкви — сюда относится русское масонства”.

“Обратимся прежде всего к тому, что принято называть “русским вольтерьянством”. Уже одно то, что именем Вольтера сами русские люди обозначали целое течение мысли и настроений, является очень характерным. Действительно, имя Вольтера было знаменем, под которым объединялись все те, кто с беспощадной критикой и часто даже с презрением отвергали “старину” — бытовую, идейную, религиозную, кто высмеивал все, что покрывалось традицией, кто стоял за самые смелые нововведения и преобразования. На почве этого огульного отвержения прошлого, развивается постепенно вкус к утопиям” (Т. I, стр. 85).

Русское вольтерьянство с одной стороны стремилось к крайнему политическому радикализму, а с другой, по свидетельству Фонвизина “идейные” занятия в кружках вольтерьянцев заключались главным образом в “богохульстве и кощунстве”. Верную характеристику русскому вольтерьянству дает Ключевский: “Потеряв своего Бога, — замечает он, — заурядный русский вольтерьянец не просто уходил из ЕГО храма, как человек, ставший в нем лишним, но подобно взбунтовавшемуся дворовому, норовил перед уходом набуянить, все перебить, исковеркать, перепачкать”.

В этой характеристике вольтерьянства не трудно увидеть первые ростки того нигилизма, который, прочно, со времен вольтерьянства вошел в русский духовный быт. “...Новые идеи, — констатирует Ключевский, — нравились, как скандал, подобно рисункам соблазнительного романа. Философский смех освобождал нашего вольтерьянца от законов божеских и человеческих, эмансипировал его дух и плоть, делал его недоступным ни для каких страхов, кроме полицейского” (Ключевский, Очерки и речи. т. II, стр. 256).

“Этот отрыв от всего родного кажется сразу мало понятным и как-то дурно характеризует русских людей XVIII века (явление такого отрыва встречается еще задолго до середины XIX века.) Это, конечно, верно, но факт этот по себе более сложен, чем кажется. Весь этот нигилистический склад ума слагался в связи с утерей былой духовной почвы, отсутствием, в новых культурных условиях, дорогой для души родной среды, от которой душа могла бы питаться. С Церковью, которая еще недавно целиком заполняла душу, уже не было никакой связи, — жизнь резко “секуляризировалась”, отделяясь от Церкви, — и тут образовалась целая пропасть. И если одни русские люди, по-прежнему пламенно жаждавшие “исповедовать” какую-либо новую веру, уходили целиком в жизнь Запада, то другие уходили в дешевый скептицизм, в нигилистическое вольнодумство”. “Русское вольтерьянство в своем нигилистическом аспекте оставило все же надолго следы в русском обществе, но оно принадлежит больше русскому быту, чем русской культуре. Гораздо существеннее то крыло вольтерьянства, которое было серьезно и которое положило начало русскому радикализму как политическому, так и идейному. Тут же, конечно, значение Вольтера не было исключительным, русские люди увлекались и Руссо, и Дидро, энциклопедистами, позднейшими материалистами”.

“Из рассказа одного из виднейших масонов XVIII века И. В. Лопухина, мы знаем, что он “охотно читывал Вольтеровы насмешки над религией, опровержения Руссо и подобные сочинения”. “Русский радикализм, не знающий никаких авторитетов, склонный к крайностям и острой постановке проблем, начинается именно в эту эпоху. Но как раз в силу этого экстремизма, в русских умах начинает расцветать склонность к: мечтательности, то есть к утопиям”.

“Так, петровский дворянин, артиллерист и навигатор, превратился в елизаветинского петиметра, а этот петиметр при Екатерине переродился в homme de Lettres’a, из которого к концу века выработался дворянин-философ, масон и вольтерьянец. Этот дворянин-философ и был типическим представителем того общественного слоя, которому предстояло вести русское общество по пути прогресса. Поэтому необходимо обозначить его главные черты. Его общественное положение покоилось на политической несправедливости и венчалось житейским бездельем. С рук сельского дьячка учителя он переходил на руки француза-гувернера, довершал образование в итальянском театре или французском ресторане, применял приобретенные познания в петербургской гостиной и доканчивал дни свои в московском или деревенском кабинете с книжкой Вольтера в руках. С этой книжкой Вольтера где-нибудь на Поварской или в Тульской деревне он представлял странное явление. Все усвоенные им манеры, привычки, вкусы, симпатии, самый язык — все было чужое, привозное, а дома у него не было никаких живых органических связей с окружающим, никакого серьезного житейского дела. Чужой между своими, он старался стать своим между чужими, был в европейском обществе каким-то приемышем. В Европе на него смотрели, как на переодетого татарина, а дома видели в нем родившегося в России француза” (В. Ключевский).

IX

Радищев, которого интеллигенты признают родоначальником Ордена, был масоном. “Таинственность их бесед, — пишет Пушкин в статье о Радищеве, — воспламенила его воображение”. Результатом этого “воспламенения” было “Путешествие из Петербурга в Москву” по определению Пушкина “сатирическое воззвание к возмущению”.

Ближайшие предшественники интеллигенции, наиболее выдающиеся идеологи и вожди декабристов, также были масонами. Когда русские войска, после изгнания Наполеона пошли в Европу, многие из декабристов вступили во французские и немецкие ложи. Масонка Соколовская в книге “Русское масонство” сообщает, что “в 1813 году берлинской ложей “Трех Глобусов” была основана военная ложа “Железного Креста” для прусских и русских офицеров при главной армии союзников”. Также известно, что 4 мая 1814 года в честь возвращения короля “Людовика Желанного” в ложе La Pafaite Union в Париже присутствовали масоны английские, русские и всех наций. В 1817 году в Мобеусе была основана ложа “Георгия Победоносца”, в которой участвовало 35 русских офицеров и три француза, которые очевидно являлись руководителями, ибо занимали первенствующие должности. 2

“Когда пробил последний час пребывания во Франции, — читаем в “Записке декабриста” изданной в Лейпциге в 1870 году, — цвет офицеров гвардейского корпуса вернулся домой с намерением пересадить Францию в Россию. Так образовались в большей части лучших полков масонские ложи с чисто политическим оттенком”. После запрещения масонства, декабристы, используя конспиративный опыт масонства и связи по масонской линии, создают тайные революционные общества. Цель этих обществ та же самая, которая была и у масонских военных лож, существовавший в полках — “пересадить Францию в Россию”, то есть совершить в России революционный переворот.

В книге “Идеалы и действительность в русской литературе” анархист кн. Кропоткин утверждает, что “несмотря на правительственные преследования и мистические христиане и масоны (некоторые ложи следовали учению Розенкрейцеров) оказали глубокое влияние на умственную жизнь России”.

В. Зеньковский в первом томе “Истории Русской Философии”, что “русское масонство XVIII и начала XIX веков сыграло громадную роль в духовной мобилизации творческих сил России. С одной стороны, оно привлекало к себе людей, искавших противовеса атеистическим течениям XVIII века, и было в этом смысле выражением религиозных запросов русских людей этого времени. (Вернее: сказать оно ловило своей мнимой религиозностью в свои сети отошедших от Православия русских европейцев. — Б. Б.). С другой стороны, масонство, увлекая своим идеализмом и благородными мечтами о служении человечеству, само было явлением внецерковной религиозности, свободной от всякого церковного авторитета. С одной стороны, масонство уводило от “вольтерьянства” (мнимо. — Б. Б.), а с другой стороны — от Церкви: (это основная цель. — Б. Б.) именно поэтому масонство на Руси служило основному процессу секуляризации, происходившему в XVIII веке в России” ( Т. I, стр. 105).

В “Русской идее” Н. Бердяев утверждает, что духовное значение масонства на европеизировавшиеся слои общества “было огромно. Первые масонские ложи возникли еще в 1731-32 гг. Лучшие русские люди были масонами. Первоначальная русская литература имела связь с масонством. Масонство было первой свободной самоорганизацией общества в России, только оно и не было навязано сверху властью”. “В масонстве произошла формация русской культурной души, оно вырабатывало нравственный идеал личности. Православие было, конечно, более глубоким влиянием на души русских людей, но в масонстве образовались культурные души петровской эпохи и противопоставлялись деспотизму власти и обскурантизму... В масонской атмосфере происходило духовное пробуждение...

Наиболее философским масоном был Шварц, он был, может быть, первым в России философствующим человеком. Шварц имел философское образование. Он в отличие от Новикова интересовался оккультными науками и считал себя розенкрейцером”.

“Масон Новиков был главным деятелем русского просвещения XVIII века”. “Первым культурным свободолюбивым человеком был масон и декабрист, но он не был еще самостоятельно мыслящим... Декабристы прошли через масонские ложи. Пестель был масон. Н. Тургенев был масоном и даже сочувствовал иллюминатству Вейсгаупта, то есть самой левой форме масонства... Кроме масонских лож, Россия была покрыта тайными обществами, подготовлявшими политический переворот... Пестеля можно считать первым русским социалистом; социализм его был, конечно, аграрным. Он — предшественник революционных движений и русской интеллигенции... Масоны и декабристы подготовляют появление русской интеллигенции XIX века, которую на Западе плохо понимают, смешивая ее с тем, что там называют intellectuels. Но сами масоны и декабристы, родовитые русские дворяне, не были еще типичными интеллигентами и имели лишь некоторые черты, предваряющие явление интеллигенции”.

X

Лучшие, наиболее патриотически настроенные декабристы, как С. Волконский, как М. И. Муравьев-Апостол, после разгрома заговора декабристов, поняли, какой опасностью он грозил России в случае осуществления, и осуждали его. Муравьев-Апостол признавался, что “всегда благодарит Бога за неудачу 14 декабря” и говорил, что по идеям это было не русское движение. Когда однажды в годовщину восстания декабристов, члены Ордена Р. И. преподнесли ему, как одному из последних декабристов, лавровый венок, он страшно рассердился и заявил:

“В этот день надо плакать и молиться, а не праздновать”.

Но организаторы Ордена Р. И. и их последователи сделали из масонов-декабристов политических Кумиров. “Мы мечтали о том, — пишет А. Герцен, — как начать новый союз по образцу декабристов”. Декабристы создали свои тайные политические союзы по масонским идейным и организационным образцам. Поэтому и все, кто создавал новые политические союзы по образцам декабристов, фактически создавали их по образцам масонства.

Русские университеты, как и многие другие высшие учебные заведения России, давно уже были превращены русскими масонами в центры масонской революционной пропаганды. Бывший масон Жозеф де Местр еще при жизни Александра I предсказал, что Россию погубит “Пугачев, который выйдет из Университета”. Вспоминая ученье в университете, Герцен пишет: “Мы были уверены, что из этой аудитории выйдет та фаланга, которая пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым, и что мы будем в ней”.

А друг Герцена Огарев пишет в “Исповеди лишнего человека”:

Я помню комнату аршинов пять,
Кровать да стул, да стол с свечею сальной...
И тут втроем мы, дети декабристов
И мира нового ученики, ученики Фурье и Сен-Симона...
Мы поклялись, что посвятим всю жизнь
Народу и его освобожденью,
Основою положим социализм.
И, чтоб достичь священной нашей цели,
Мы общество должны составить втайне...

Предсказание Жозефа де Местра к несчастью для России исполнилось. Герцен, Бакунин, Белинский, создатели масонствующего Ордена Р. И. и были “Пугачевыми из университета”. Основатели Ордена в идейном отношении шли за масонами. Это проглядывает во всем и в симпатии масонским идеям, масонским символам, в следовании масонской тактике и стратегии. Масон-декабрист Рылеев называет свой журнал именем ложи масонов-иллюминатов — “Полярной Звездой”. Когда Герцен начинает издавать в Лондоне журнал он, тоже называет его... “Полярная Звезда”. Еще более откровенно выражает свою симпатию к масонству Герцен, вместе с Огаревым, в приветственном письме к декабристу Н. Тургеневу, члену самого революционного масонского ордена Иллюминатов (см. стр. 199). Может быть, Герцен, Огарев, Бакунин и Белинский и не состояли членами тайной русской или какой-нибудь иностранной ложи, но, исповедуя масонские идеалы, они были духовными учениками русского и иностранного Братства Мистической Петли, как именуют свою организацию масоны. Они добровольно захлестнули вокруг своей шеи идейную петлю масонства и, с яростным фанатизмом, стремились набросить подобную же идейную петлю на весь русский народ, что, в конце концов, и удалось сделать их последователям.

XI

“Западная жизнь, — завидует член Ордена Андреевич в “Опыте философии русской литературы”, — переходила от одного “безумия” к другому: от крестовых походов к грандиозной борьбе с чертом, с колдунами и ведьмами, к религиозно-социальным революциям XIV—XVI веков. Безумие религиозного фанатизма, упрямая и настойчивая борьба городов и сословий за свои права, рыцарство, империя и папство в их сложных взаимных отношениях, наполняют своим шумом историю Запада, обращая ее в процесс постоянного брожения”.

Все эти безумия, фанатизм, религиозные перевороты и социальные революции, процесс постоянного умственного брожения (подогреваемый все время масонством. — Б. Б.), страшно нравится Андреевичу, и он с негодованием пишет: “Наша история знает мало безумий, мало массовых увлечений. Она не пережила ни одной умственной эпидемии, ни одного периода окрашенного фанатизмом, ни одной идеи, которая заставила бы двигаться массы. Даже в расколе и беспорядках Смутного времени русскому человеку не удалось проснуться” (Андреевич. Опыт философии русской литературы. С. П. 1905 г. Стр. 127).

Умственные безумия и фанатизм появились на Руси только после того, как Петр I постарался превратить Россию в нечто среднее между Голландией и Германией, а русских превратить с помощью указов в европейцев. Эти идеи приняли у Петра навязчивую форму и носили явный характер умственного поветрия.

А увлечение масонством и вольтерьянством носили уже совсем отчетливый характер умственной эпидемии.

Когда умственно нормальный человек знакомится с “идейными исканиями” членов Ордена Р. И., он сразу по горло погружается в трясину философской и политической патологии. От философских и политических теорий и политической практики членов Ордена несет патологической атмосферой сумасшедшего дома, в который навек заключены неизлечимые безумцы. “Вспоминая прошлое, — пишет в “Бывшее и несбывшееся” Ф. Степун (т. I, стр. 62), — иной раз трудно удержаться от мысли, что все наше революционное движение было каким-то поветрием, сплошным бредом, не объяснимыми ни социально-политической отсталостью русской жизни, ни особой чуткостью русской души к несчастьям ближнего, а скорее всего поветрием, некоторой эпидемической болезнью сознания, которая заражала и подкашивала всех, кто попадался ей на пути”.

Порвав с Православием, члены Ордена Р. И., только недавно ушедшие из-под власти религиозного просвещения, продолжали воспринимать всякую идеологию религиозно, то есть догматически. Расставшись с церковной верой, они создали себе суррогат ее в виде верований философских и политических. В статье “Наша университетская наука” Писарев утверждал, что “Сильно развитая любовь ведет к фанатизму, а сильный фанатизм есть безумие, мономания, идея фикс”. Такого рода фанатизмом, доходившего часто до настоящего умопомешательства и обладали многие из Ордена. Бакунин признавался в своей “Исповеди”, что в его “природе была всегда любовь к фантастическому, к необыкновенному, неслыханным приключениям, к предприятиям, открывающим горизонт безграничный”.

История русского западничества и история “идейных исканий” Ордена Р. И. — беспрерывная цепь, сменяющих друг друга идейных эпидемий. После запрещения масонства, увлечение масонством сменяется увлечением германской идеалистической философией, которая усвоила многие идеи европейского масонства. В тридцатых годах представители нарождающейся русской интеллигенции увлекаются пантеистической философией Шеллинга. Затем пантеистической же философией Гегеля, который смотрел на христианство, как на временную форму раскрытия в человеческом сознании Абсолютной Идеи. В сороковых годах начинается преклонение перед позитивной философией Спенсера, Канта и Маркса, рассматривавших религиозное мировоззрение как уже устаревшую форму умственного развития, которая сменится почитанием высшего положительного познания.

Чтобы понять почему Гоголь так тревожился за судьбы России, необходимо вспомнить духовную атмосферу первой половины девятнадцатого века.

XII

Увлечение Гегелем в девятнадцатом веке было равно по силе увлечению Вольтером в восемнадцатом. Духовная и душевная атмосфера русских философских кружков сороковых годов — странная смесь: философских идей, энтузиазма, романтизма и фантастики. Эпоху увлечения немецкой идеалистической философией, по словам Д. И. Чижевского, автора исследования “Гегель в России”, изданного на немецком и русском языках, характеризует: беспокойство, философская тоска, “анархия духа” и философская страсть, но прежде всего — стремление к осмыслению мира, истории и человека, к осмыслению всего конкретного. Но еще больше эпоху сороковых годов характеризует духовная неуравновешенность — духовная истеричность, увлечение философией, философский энтузиазм незаметно вырождавшийся в философскую истерию”.

“...Философские понятия распространялись у нас весьма сильно, — писал Киреевский, — нет почти человека, который не говорил бы философскими терминами, нет юноши, который не рассуждал бы о Гегеле, нет почти книги, нет журнальной статьи, где незаметно было бы влияние немецкого мышления; десятилетние мальчики говорят о конкретной объективности...”

“...Имя Гегеля, — вспоминает Фет, — до того стало популярным на нашем верху, что сопровождавший временами нас в театр слуга Иван, выпивший в этот вечер не в меру, крикнул при разъезде вместо: “коляску Григорьева” — “коляску Гегеля!” С той поры в доме говорилось о том, как о Иване Гегеле...” Этот комический эпизод очень верно передает атмосферу увлечения Гегелем в России в сороковых годах. Можно было себе представить, сколько было крику о Гегеле, если даже пьяный слуга кричит, чтобы подавали коляску Гегелю.

“...Люди, любившие друг друга, расходились на целые недели, — сообщает Герцен, — не согласившись в определении “перехватывающего духа”, принимали за обиду мнения об “Абсолютной личности и ее по себе бывшие”. Все ничтожнейшие брошюры, выходившие в Берлине и других губернских и уездных городах немецкой философии, где только упоминалось о Гегеле, выписывались, зачитывались до дыр, до пятен, до падения листов в несколько дней... как... заплакали бы все эти забытые Вердеры, Маргейнеке, Михелете, Отто, Башке, Шиллеры, Розенкранцы и сам Арнольд Руге, если бы они знали, какие побоища и ратования возбудили они в Москве, между Маросейкой и Моховой, как их читали и как их покупали”...

Увлечение Гегелем приняло форму общественной истерии, форму, напоминавшую своей силой общественные истерии в Европе, в Средние века. “Я гегелист, как он, как все”, — высмеивал это увлечение немецким идеализмом, Григорьев в своей пьесе “Два эгоизма”.

Прав Чижевский, когда говорит, что душевную атмосферу русских философских кружков можно назвать: энтузиастической, “эсхатологической”, “романтической” и “фантастической”. Это была, действительно, фантастическая эпоха. Новоявленные философы желали немедленно воплощать свои философские идеалы в жизнь. И. С. Тургенев однажды несколько часов яростно спорил с Белинским о бытии Божьем. Улучив минуту, он предложил прекратить временно спор и идти поесть.

— Как, — закричал в возмущении Белинский, — мы еще не решили вопроса о бытии Божьем, а вы хотите есть.

В. И. Оболенский после издания “Платоновых разговоров”, целую неделю играл на флейте без.. сапог. Друг Герцена Огарев, решивший жить “под знаком Гегеля”, решил подавлять все чувства любви: “я не должен поддаваться любви, — пишет он, — моя любовь посвящена высшей универсальной любви... я принесу свою настоящую любовь в жертву на алтарь всемирного чувства”.

Неистовый Бакунин проповедовал философию Гегеля всем знакомым дамам. На одном благотворительном балу провозглашались тосты за категории гегелевской логики.

Московские салоны стали “философскими салонами”.

Гегельянские кружки существовали не только в обоих столицах, но даже и в провинциальных городах. Был гегельянский кружок даже в Нежине. Увлечение немецким идеализмом шло широко, чисто по-русски:. “от соленых нежинских огурчиков прямо... к Гегелю”.

В “Былом и Думах”, характеризуя книжное отношение к жизни, царившее в московском гегельянском кружке 1840-х годов, Герцен писал: “Все в самом деле живое, непосредственное, всякое простое чувство было возведено в отвлеченные категории и возвращалось оттуда без капли живой крови, бледной алгебраической тенью”.

Философия Гегеля подобного восторженного поклонения совершенно не заслуживала. Выдающийся русский мыслитель К. Ф. Федоров дает следующую, верную оценку Гегелю: “Гегель, можно сказать, родился в мундире. Его предки были чиновниками в мундирах, чиновники в рясах, чиновники без мундиров — учителя, а отчасти, хотя и ремесленники, но, тоже, цеховые. Все это отразилось на его философии, особенно же на бездушнейшей “Философии Духа”, раньше же всего на его учении о праве. Называть конституционное государство “Богом” мог только тот, кто был чиновником от утробы матери”.

XIII

“Франкмасонство является организацией космополитической”, — указывается в уставах всех масонских ритуалов. Организацией космополитической был по своему духу и Орден Р. И. Члены его любили все общечеловеческое и отворачивались от всего русского. Так же как и масоны, члены Ордена Р. И. являются космополитами.

Белинский в короткий период своей идейной трезвости (в эпоху “примирения с действительностью”) утверждал, что “Космополит — есть какое-то ложное, бессмысленное, странное и непонятное явление, какой-то бледный, туманный призрак, существо безнравственное, бездушное, недостойное называться священным именем человека”. “...Без национальностей человечество было бы логическим абстрактом... В отношении к этому вопросу я скорее готов перейти на сторону славянофилов, нежели оставаться на стороне гуманистических космополитов”. Но стоило Белинскому увлечься политическими и социальными идеями масонства, как он со свойственным ему спокойствием совести стал всюду пропагандировать мысль, что он “гражданин Вселенной”.

“Чтобы покорить умы, — говорится в “Наставлении для получения степени Руководителя Иллюминатов”, — надо проповедовать с великим жаром интересы всего человечества и внушать равнодушие к интересам отдельных групп его”. Вот этой масонской идеи и придерживались основатели Ордена и всегда ее с жаром проповедовали. По пути космополитизма шли и духовные потомки Герцена, Белинского и Бакунина: национальные интересы России их не интересовали.

“Уменьшайте, уничтожайте в сердцах людей чувство патриотизма, наставляют иллюминаты членов своего ордена. — Посредством работы тайных философских школ монархи и национальности исчезнут с лица земли. Тогда разум будет единственным законодателем”.

И вот уже Печорин приветствует грядущий космополитизм жуткими стихами:

Как сладостно отчизну ненавидеть

И жадно ждать ее уничтоженья...

Вот несколько примеров деятельности организаторов Ордена Р. И. во славу масонского космополитизма: участник многих революций в Европе Бакунин, на всех митингах призывает к борьбе с “главным оплотом тирании — Россией”. Тем же самым занимается во все время своей жизни заграницей и Герцен. Во время Севастопольской войны он, например, печатает подложные письма от имени Пугачева и св. Кондратия и с помощью этих агентов распространяет среди стоящих в Польше русских войск. В этих прокламациях он призывает воспользоваться тем, что идет война и восстать против царской власти. Во время восстания в Польше в 1861 году призывает создать в польской повстанческой армии русский революционный батальон.

Гнусная пропаганда организаторов Ордена дала уже в царствование Николая I обильные гнусные плоды. А. И. Кошелев, бывший ранее масоном, пишет, что многие обрадовались, услышав о высадке иностранных войск в Крыму: “Казалось, что из томительной мрачной темницы мы как будто выходим, если не на свет Божий, то, по крайней мере, в преддверие к нему, где уже чувствуется освежающий воздух. Высадка союзников в Крыму в 1854 г., последовавшие затем сражения при Альме и Инкермане и обложение Севастополя нас не слишком огорчили; ибо мы были убеждены, что даже поражение России сноснее и полезнее того положения, в котором она находилась в последнее время”.

В воспоминаниях Н. В. Шелгунова находим следующее признание: “Когда в Петербурге сделалось известным, что нас разбили под Черной, я встретил Пекарского, тогда он еще не был академиком. Пекарский шел, опустив голову, выглядывая исподлобья и с подавленным и худо скрытым довольством; вообще он имел вид заговорщика, уверенного в успехе, но в глазах его светилась худо скрытая радость. Заметив меня, Пекарский зашагал крупнее, пожал мне руку и шепнул таинственно в самое ухо: “Нас разбили”.

А Герцен писал 19 июня 1854 года итальянскому революционеру А. Саффи: “Для меня, как для русского, дела идут хорошо, и я уже (предвижу) падение этого зверя Николая. Если бы взять Крым, ему пришел бы конец, а я со своей типографией переехал бы в английский город Одессу... Превосходно”. (Литературное Наследие т. 64, стр. 330).

Русская действительность, конечно, не могла удовлетворить Герцена. Как только Герцен получше познакомился с Европой, его перестала удовлетворять и европейская действительность. Да и вообще Герцена, как и всех других основоположников Ордена Русской Интеллигенции, не удовлетворила бы никакая действительность. “Герцен, — пишет С. Н. Булгаков в книге “Душевная драма Герцена”, — не удовлетворился бы никакой Европой и вообще никакой действительностью, ибо никакая действительность не способна вместить идеал, которого искал Герцен”. Никакая действительность не удовлетворила бы и Бакунина и Белинского.

XIV

Изумительна оценка Герцена и Белинского сделанная Достоевским в “Дневнике Писателя”: “Герцен не эмигрировал, не полагал начала русской эмиграции; — нет, он так уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались у нас эмигрантами, хотя большинство их и не выезжало из России. В полтораста лет предыдущей жизни русского барства, за весьма малыми исключениями, истлели последние корни, расшатались последние связи его с русской почвой и русской правдой. Герцену, как будто сама история предназначила выразить собою в самом ярком типе этот разрыв с народом огромного большинства образованного нашего сословия. В этом смысле это тип исторический. Отделяясь от народа, они естественно потеряли и Бога. Беспокойные из них стали атеистами; вялые и спокойные — индифферентными. К русскому народу они питали лишь одно презрение, воображая и веруя в то же время, что любят и желают ему всего лучшего. Но они любили его отрицательно, воображая вместо него какой-то идеальный народ, каким бы должен быть, по их понятиям, русский народ. Этот идеальный народ невольно воплощался тогда у иных передовых представителей большинства в парижскую чернь девяносто третьего года. (Год начала Французской революции. — Б. Б.). Тогда это был самый пленительный идеал народа. Разумеется, Герцен должен был стать социалистом и именно как русский барин, то есть безо всякой нужды и цели, а из одного только “логического течения идей” и от сердечной пустоты на родине. Он отрекся от основ прежнего общества; отрицал семейство и был, кажется, хорошим отцом и мужем. Отрицал собственность, а в ожидании успел устроить дела свои и с удовольствием ощущал за границей свою обеспеченность. Он заводил революции, и подстрекал к ним других, и в то же время любил комфорт и семейный покой. Это был художник, мыслитель, блестящий писатель, чрезвычайно начитанный человек, остроумец, удивительный собеседник (говорил он даже лучше, чем писал) и великий рефлектор. Рефлекция, способность сделать из самого глубокого своего чувства объект, поставить его перед собою, поклониться ему, и сейчас же, пожалуй, и надсмеяться над ним, была в нем развита в высшей степени. Без сомнения это был человек необыкновенный, но чем бы он ни был — писал ли свои записки, издавал ли журнал с Прудоном, выходил ли в Париже на баррикады (что так комически описал); страдал ли, радовался ли, сомневался ли, посылал ли в Россию, в шестьдесят третьем году, в угоду полякам свое воззвание к русским революционерам, в то же время не веря полякам и зная, что они его обманули, зная, что своим воззванием он губит сотни этих несчастных молодых людей; с наивностью ли неслыханною признавался в этом сам в одной из позднейших статей своих, даже и не подозревая, в каком свете сам себя выставляет таким признанием — всегда, везде и во всю свою жизнь, он, прежде всего был gentil homme Russe et Citoyen du Monde (русский барин и гражданин мира), был попросту продукт прежнего крепостничества, которое он ненавидел и из которого произошел, не по отцу только, а именно через разрыв с родной землей и с ее идеалами”.

“Никакой трагедии в душе, — дополняет Достоевского В. Розанов. — ...Утонули мать и сын. Можно было бы с ума сойти и забыть, где чернильница. Он только написал “трагическое письмо” к Прудону”. “Самодовольный Герцен мне в той же мере противен, как полковник Скалозуб...” “Скалозуб нам неприятен не тем, что он был военный (им был Рылеев), а тем, что “счастлив в себе”. “Герцен напустил целую реку фраз в Россию, воображая, что это “политика” и “история”... Именно, он есть основатель политического пустозвонства в России. Оно состоит из двух вещей: I) “я страдаю”, и 2) когда это доказано — мели, какой угодно, вздор, это будет “политика”.

В юношеский период, когда Герцен еще не отвернулся от христианства, в религиозные идеи его, как утверждает В. Зеньковский, уже “врезаются в чистую мелодию христианства двусмысленные тона оккультизма” (т. I, стр. 288). “Вслед за романтиками Франции и Германии Герцен прикасается не к одному чистому христианству, но и к мутным потокам оккультизма. Существенно здесь именно то, что христианство, религиозный путь, открывается Герцену не в чистоте церковного учения, а в обрамлении мистических течений идущих от XVIII века” (т. I, стр. 289).

Оккультному “христианству” Герцена скоро приходит конец и он превращается в открытого атеиста. Философию Гегеля Герцен, по его признанию, любит за то, что она разрушает до конца христианское мировоззрение. “Философия Гегеля, — пишет он в “Былое и Думы”, — алгебра революции, она необыкновенно освобождает человека и не оставляет камня на камне от мира христианского, от мира преданий, переживших себя”. Когда читаешь высказывания Герцена о христианстве и Православии, сразу вспоминаются высказывания о христианстве масонов.

XV

В статье, помещенной в “Новом Русском Слове”, Ю. Иваск, считающий себя интеллигентом, утверждает: “Белинский не только критик. Он еще интеллигент. Первый беспримесный тип этой “классовой прослойки” или этого ордена, как говорил Бунаков-Фондаминский... Можно даже сказать, что он отчасти создал интеллигенцию. Если Герцен был первым ее умом, то Белинский — ее сердце, ее душа и именно потому он так дорог каждому интеллигенту”.

“Самый ужасный урод, — говорит герой повести “Вечный муж” Достоевского Ельчанинов, — это урод с благородными чувствами: я это по собственному опыту знаю”. Таким именно ужасным уродом с благородными чувствами и был Белинский — “всеблажной человек, обладавший удивительным спокойствием совести”. “Если бы с независимостью мнений, — писал Пушкин, — и остроумием своим соединял он более учености, более начитанности, более уважению преданию, более осмотрительности, — словом более зрелости, то мы имели бы в нем критика весьма замечательного”. Но Белинский до конца своей жизни никогда не обладал ни осмотрительностью, ни уважением к традициям, ни тем более независимостью мнений.

“Голова недюжинная, — писал о нем Гоголь, — но у него всегда, чем вернее первая мысль, тем нелепее вторая”. Подпав под идейное влияние представителей денационализировавшегося дворянства (Станкевича, Бакунина, Герцена), которое, по определению Ключевского, давно привыкло “игнорировать действительные явления, как чужие сны, а собственные грезы принимая за действительность”, Белинский тоже стал русским европейцем, утратил способность понимать русскую действительность. Так с русской действительностью он “мирится” под влиянием идеи Гегеля, “все существующее разумно”, отрицает ее — увлекшись идеями западного социализма. Так всегда и во всем, на всем протяжении своего скачкообразного, носившего истерический характер, умственного развития.

Сущность беспримесного интеллигента, которым восхищается Ю. Иваск, заключается в фанатизме его истерического идеализма. “Белинский решительный идеалист, — пишет Н. Бердяев в “Русской Идее”, — для него выше всего идея, идея выше живого человека”. Выше живого человека была идея и для всех потомков Белинского. Во имя полюбившейся им идеи они всегда готовы были принести любое количество жертв.

Белинского Достоевский характеризует так: “Семейство, собственность, нравственную ответственность личности он отрицал радикально. (Замечу, что он был тоже хорошим мужем и отцом, как и Герцен). Без сомнения, он понимал, что, отрицая нравственную ответственность личности, он тем самым отрицает и свободу ее; но он верил всем существом своим (гораздо слепее Герцена, который, кажется, под конец усомнился), что социализм не только не разрушает свободу личности, а напротив — восстанавляет ее в неслыханном величии, но на новых и уже адамантовых основаниях”.

“При такой теплой вере в свою идею, это был, разумеется, самый счастливейший из людей. О, напрасно — писали потом, что Белинский, если бы прожил дольше, примкнул бы к славянофильству. Никогда бы не кончил он славянофильством. Белинский, может быть, кончил бы эмиграцией, если бы прожил дольше и если бы удалось ему эмигрировать, и скитался бы теперь маленьким и восторженным старичком с прежнею теплою верой, не допускающей ни малейших сомнений, где-нибудь по конгрессам Германии и Швейцарии, или примкнул бы адъютантом к какому-нибудь женскому вопросу.

Это был всеблаженный человек, обладавший таким удивительным спокойствием совести, иногда впрочем, очень грустил; но грусть эта была особого рода, — не от сомнений, не от разочарований, о, нет, — а вот почему не сегодня, почему не завтра? Это был самый торопившийся человек в целой России”.

Отойдя от Православия, в русло масонского атеизма плывут вслед за Герценом Бакунин и Белинский. Бакунин уже в 1836 году заявляет: “Цель жизни Бог, но не тот Бог, которому молятся в церквах..., но тот, который живет в человечестве, который возвышается с возвышением человека”. Бакунин уже договаривается до того, что “Человечество есть Бог, вложенный в материю”, и “назначение человека — перенести небо, перенести Бога, которого он в себе заключает... на землю... поднять землю до неба”. А в 1845 году Бакунин уже заявляет: “Долой все религиозные и философские теории”. В программой статье журнала “Народное Дело”, издаваемого Бакуниным читаем: “Мы хотим полного умственного, социально-экономического и политического освобождения народа”: умственное освобождение состоит в освобождении от “веры в Бога, веры в бессмертие души и всякого рода идеализма вообще”; “из этого следует, что мы сторонники атеизма и материализма”.

“Белинский, — пишет Достоевский, — был по преимуществу не рефлективная личность, а именно беззаветно восторженная, всегда и во всю свою жизнь... Я застал его страстным социалистом, и он начал со мной с атеизма. В этом много для знаменательного, — именно удивительное чутье его и необыкновенная способность проникаться идеей. Интернационалка, в одном из своих воззваний, года два тому назад, начала прямо с знаменательного заявления: “мы прежде всего общество атеистическое”, то есть, начала с самой сути дела; тем же начал и Белинский. Выше всего ценя разум, науку и реализм, он в то же понимал глубже всех, что один разум, наука и реализм могут создать лишь муравейник, а не социальную “гармонию”, в которой бы можно ужиться человеку. Он знал, что основа всему — начала нравственные. В новые нравственные основы социализма (который, однако, не указал до сих пор ни единой кроме гнусных извращений природы из здравого смысла) он верил до безумия и без всякой рефлексии; тут был лишь один восторг. Но как социалисту ему прежде всего, следовало низложить христианство; он знал, что революция непременно должна начинать с атеизма. Ему надо было низложить ту религию, из которой вышли нравственные основания отрицаемого им общества”.

“...нужны не проповеди, — пишет Белинский Гоголю, — (довольно она слышала их), не молитвы (довольно она твердила их), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе, — права и законы) сообразные не с учением церкви, а с здравым смыслом и справедливостью...”

“Метафизику к черту”, — восклицает Белинский в другом случае, — это слово означает сверхнатуральное, следовательно нелепость. Освободить науку от признаков трансцендентализма и теологии: показать границы ума, в которых его деятельность плодотворна, оторвать его навсегда от всего фантастического и мистического, — вот что сделает основатель новой философии”. Установка, как видим чисто масонская.

Ознакомившись с статьями Маркса и Энгельса, помещенными в изданном в 1844 году в Париже сборнике “Немецко-французская Летопись”, Белинский пишет Герцену: “Истину я взял себе — и в словах Бог и религия вижу тьму, мрак, цепи и кнут, и люблю теперь эти два слова, как последующие за ними четыре”.

XVI

Живший в царствование Екатерины II масон Щербатов написал сочинение “Путешествие в землю Офирскую”. Это первый составленный в России план социалистического, тоталитарного государства. Вся жизнь офирян находится под тщательной мелочной опекой государственной власти, в лице санкреев — офицеров полиции. “Санкреи” заботятся о “спокойствии”, о “безопасности”, о “здоровье” и т.д. Князь Щербатов с восторгом живописует, что в государстве офирян (так же, как в СССР) “все так рассчитано, что каждому положены правила, как кому жить, какое носить платье, сколько иметь пространный дом, сколько иметь служителей, по скольку блюд на столе, какие напитки, даже содержание скота, дров и освещение положено в цену; дается посуда из казны по чинам; единым жестяная, другим глиняная, а первоклассным серебряная, и определенное число денег на поправку и посему каждый должен жить, как ему предписано”.

Второй проект тоталитарного государства составлен масоном-иллюминатом Пестелем. В “Русской Правде” Пестеля начертаны уже все основные черты устройства социалистического государства. После захвата власти и истребления всех членов династии, Пестель считал необходимым, чтобы все люди, как и в Офирии, жили не так, как хотят, а так, как им предписано властью. Не только жить, но и думать так, как предписано. В 40-х годах на смену увлечению Гегелем приходит столь же фанатическое увлечение идеями утопического социализма, который некоторые коноводы Ордена, как это свидетельствует Достоевский (см. стр. 94) одно время, может быть, искренне “сравнивали с христианством” и который “и принимался лишь за поправку и улучшение последнего”. А, может быть, они только делали вид, что верят, что социализм лишь “поправка и улучшение” христианства, на каковую версию успешно ловились идеалисты вроде Достоевского, Н. Данилевского и им подобные. Может быть, это было циничное следование масонской тактике. (См. письмо Книгге на стр. 131).

В “Дневнике Писателя” за 1873 год Достоевский вспоминал:

“Все эти тогдашние новые идеи нам в Петербурге ужасно нравились, казались в высшей степени святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего человечества. Мы еще задолго до Парижской революции 48-го года были охвачены обаятельным влиянием этих идей. Я уже в 1846 году был посвящен во всю ПРАВДУ этого грядущего “обновленного мира” и во всю СВЯТОСТЬ будущего коммунистического общества еще Белинским. Все эти убеждения о безнравственности самых оснований (христианских) современного общества, о безнравственности права собственности, все эти идеи об уничтожении национальностей во имя всеобщего братства людей, о презрении к отечеству, как тормозу во всеобщем развитии, и проч., и проч., — это все были такие влияния, которых мы преодолеть не могли, и которые захватывали, напротив, наши сердца и умы во имя какого-то великодушия. Во всяком случае, тема казалась величавою и стоявшею далеко выше уровня тогдашних господствующих понятий, — а это-то и соблазняло. Те из нас, то есть не то что из одних петрашевцев, а вообще из всех тогда зараженных, но которые отвергли впоследствии весь этот мечтательный бред радикально, весь этот мрак и ужас, готовимый человечеству, в виде обновления и воскресения его, — те из нас, тогда еще не знали причин болезни своей, а потому и не могли еще с нею бороться. Итак, почему же вы думаете, что даже убийство а ла Нечаев остановило бы, если бы не всех, конечно, то, по крайней мере, некоторых из нас, в то горячее время, среди захватывающих душу учений и потрясающих тогда европейских событий, за которыми мы, совершенно забыв отечество, следили с лихорадочным напряжением”.

“Социализм, — как правильно замечает И. Голенищев-Кутузов в “Мировом моральном пастыре”, — даже полукорректный, полуеврейский, претендует, как и религия, на руководство всей жизнью, и, следовательно, всякий записывающий в ряды социалистов, отвергает другое руководство”. “Надо, наконец, понять, что религия и социализм не могут сосуществовать, они исключают друг друга, и потому не может быть христианских социалистов, так же как не бывает ангелов с рогами”.

“Один коготок увяз — всей птичке пропасть”. Переживание социализма, как улучшение христианства, вскоре сменяется отвержением христианства. Увлечение пантеизмом Шеллинга и Гегеля сменяется позитивной философией О. Конта и Спенсера, рассматривавших религиозное мировоззрение как устаревшую форму, которая должна замениться научным мировоззрением. В короткий срок члены Ордена проходят всю программу обучения атеизму: от отвержения божественности Христа, к уничтожению личности Бога (пантеизм) и, наконец, к чистому атеизму, отрицающему Божие бытие.

Увлечение социализмом развивается в направлении поклонения самым радикальным формам атеистического социализма, в котором нет места ни историческому христианству, ни Христу.

Итог этот заранее определен испытанной тактикой масонства в деле борьбы против христианства. Тактика эта намечена еще иллюминатом Книгге, в его письме к Цваку: “Для тех, которые не могут отрешиться от веры в Христа, мы установим, что Христос также проповедовал религию природы и разума. Мы прибавим, что это простая религия была извращена, но что мы являемся ее преемниками через франк-масонство и единственными последователями истинного христианства. Тогда останется добавить несколько слов против духовенства и монархов”. Следы подобных масонских внушений явственно проглядывают и в воспоминании Достоевского о том, что молодежь 40-х годов переживала утопический социализм, сначала только как поправку и улучшение христианства, и в письме Белинского к Гоголю.

XVII

Китами масонской идеологии, как известно, являются идеи “прогресса”, “равенства”, “демократии”, “свободы”, “революционного переустройства мира”, “республиканской формы правления, как наиболее соответствующей идее демократии”, как формы общественного строя наиболее отвечающей идее политического равенства и “социализма”, наиболее соответствующего идее экономического равенства. Все эти масонские идеи являются одновременно и идейными китами, на которых держится идеология интеллигенции.

“Для задержания народов на пути антихристианского прогресса, для удаления срока пришествия Антихриста, т. е. того могущественного человека, который возьмет в свои руки все противохристианское, противоцерковное движение, — предупреждал К. Леонтьев, — необходима сильная царская власть”. Это же прекрасно понимали и руководители мирового масонства. Поэтому они предпринимали все меры к тому, чтобы все политические течения Ордена Р. И. непрестанно вели борьбу, направленную к полному уничтожению Самодержавия.

После христианства масонство сильнее всего ненавидит монархическую форму правления, так как она органически связана с религиозным мировоззрением. Президент республики может быть верующим — может быть и атеистом. В настоящей же монархии монарх не может быть атеистом. Ненавидя монархию за ее религиозную основу, евреи и масоны ненавидят ее также за то, что в монархиях ограничены возможности развития партий, — этого главного инструмента, с помощью которого масонство и еврейство овладевает властью над демократическим стадом.

В демократических республиках, основанных на искусном сочетании политической и социальной лжи, а эта ложь покоится на идеях-химерах созданных масонством — истинными владыками в конечном смысле всегда оказываются масоны и управляющие масонами главари мирового масонства. Вот почему всегда и всюду, масоны, независимо от того к какому ритуалу они принадлежат, всегда проповедуют республику, как лучшую форму государственного устройства.

“Каждая ложа, — читаем мы в Бюллетене Великого Востока Франции за 1885 год, — является центром республиканского мировоззрения и пропаганды”. Брат Гадан заявлял на Собраниях Конвента, начиная с 1894 г., что: “Франкмасонство не что иное как республика в скрытом виде, так же как Республика не что иное, как масонство в открытом виде”. Еще раньше, в 1848 году, член возникнувшего во Франции Временного правительства масон еврей Кремье открыто заявил: “Республика сделает то же, что делает масонство”.

Выдающиеся представители европейской культуры, уже насладившиеся прелестями республиканского образа правления, не считали, что республика есть высший образ правления. “Мысль, что республика вне всяких споров, — писала Ж. Занд, — стоит веры в “непогрешимость Папы”. “Республиканцы всех оттенков, — писал в 1846 году Флобер Луизе Коле, — кажутся мне самыми свирепыми педагогами в мире”. Один из главных организаторов Союза Благоденствия М. Н. Муравьев, говорил, про составленный иллюминатом Пестелем проект Русской Республики — “Русскую Правду”, — что “он составлен для муромских разбойников”.

Но никакие доводы, никакие доказательства не могли убедить членов Ордена в том, что республика, основанная на не русских политических принципах, может оказаться худшей формой власти, чем Самодержавие.

Русское самодержавие было избрано самым демократическим путем, теперь это признают даже раскаявшиеся в своих революционных “подвигах” члены Ордена. “Западные республики, — утверждает эсер-террорист Бунаков-Фондаминский, — покоятся на народном признании. Но ни одна республика в мире не была так безоговорочно признана своим народом, как самодержавная Московская монархия...” “Левые партии изображали царскую власть, как теперь изображают большевиков. Уверяли, что “деспотизм” привел Россию к упадку. Я, старый боевой террорист, говорю теперь, по прошествии времен — это была ложь. Никакая власть не может держаться столетиями, основываясь только на страхе. Самодержавие — не насилие, основа его — любовь к царям”. А английский профессор Г. Саролеа, утверждает: “Совершенно неверно, что русский строй был антидемократичен. Наоборот, Русская Монархия была по существу демократической. Она была народного происхождения. Сама династия Романовых была установлена волей народа. Если мы заглянем глубже, то увидим, что Русское Государство было огромной федерацией сотен тысяч маленьких крестьянских республик, вершивших собственные дела, подчиняясь собственным законам, имевшим даже собственные суды”.

Но демократия русского типа, не переходящая в абсурд, в издевательство над здравым смыслом, была не нужна членам Ордена. Они признавали только демократию западного типа. А это тип демократии, как признаются сами масоны — есть политическое изобретение масонства и политическим орудием масонства. “Масонство и демократия — это одно и то же, — заявляет масон Панница, — или же больше — масонство должно быть рассматриваемо, как армия демократии” (см. Обозрение масонства, 1892 г., стр. 221).

Демократия в теории является народовластием, но это только гениальная политическая химера, созданная и усиленно поддерживаемая всеми разветвлениями и духовными отпрысками масонства. Убеждая человека массы, что он выбирает правителей и правит через них, масонство нагло обманывает толпу. Как правильно писал Муссолини: “Демократия есть режим без короля, но с весьма многими королями, которые иногда более недоступны, более тираничны и более расточительны, чем единственный король, когда он становится тираном”.

Каждый может выбирать, каждый может вступить в партию, непременную принадлежность всякой демократии, каждый может быть выбран в парламент, но и выборщики, и члены партий, и члены парламента, — все будут тайно направляться так, чтобы служить интересам масонства, и истинными властителями являются только масоны и управляющие ими евреи.

О том, что Россия будет существовать только до тех пор, пока в ней будет существовать самодержавие, предупреждали многие выдающиеся представители русского образованного слоя. Но масонский миф о республике, как лучшей форме правления, навсегда засел в сектантских головах русских интеллигентов. Уже Герцен признавался, “что слово “республика” имела для него “нравственный смысл”, точнее, это был идеал, заключающий в себе “магические” силы. Здесь лежит корень той безоглядной веры в магию всяческого прогресса, в магию революционного “деяния”... (В. Зеньковский. История русской философии. т. I, стр. 294).

Республику Герцен ценит за то же, за что ее ценят и масоны, за то, что в ней нет “ни духовенства, ни мирян, ни высших, ни низших, ВЫШЕ ЕЕ НЕТ НИЧЕГО, ее религия — человек, ее Бог — человек. Без человека нет Бога”. Трудно более сжато выразить масонские корни идеологии Герцена, что сделал это он сам в приведенной выше фразе.

Начиная с момента возникновения Ордена, все члены его, всегда, непоколебимо верили в масонский миф о превосходстве республиканского правления перед монархическим. Им всегда казалось, что все беды и трудности русской жизни являются не результатом революции Петра I и тех реальных возможностей, которые имело правительство в сложнейшей политической обстановке, вызванной антиправительственной деятельностью членов Ордена, а только результатом монархической формы правления. Они всегда верили, что стоит только сбросить Самодержавие, как сразу, всюду, у всех заборов, вместо крапивы, расцветут алые розы.


XVIII

Возьмем идею бесконечного прогресса, так полюбившуюся членам Ордена Р. И. В первой статье Конституции Великого Востока Франции говорится: “Франкмасонство является организацией, главным образом, филантропической и ПРОГРЕССИВНОЙ, имеет целью изыскание правды и изучение мировой морали, науки и искусства и выполнение благотворительности. Имеет собственными принципами свободу совести и международную солидарность. Никого не исключает по причинам его верования; его девиз: СВОБОДА, РАВЕНСТВО, БРАТСТВО”.

В одной из деклараций Совета Великого Востока Франции указывается, что: “...масоном не может быть также человек или апатичный, или несклонный видеть смысл в прогрессе человечества”. “Если вникнуть в смысл принципов исповедуемых масонством, — говорится в той же декларации, — то следует признать, что оно является исповеданием культуры, т. е. верою в прогресс человеческой цивилизации, проявляющейся в мыслях, делах и словах каждого масона, сообразно его индивидуальности — свободно и нестесненно”.

Идея о бесконечности прогресса человеческого Разума и человеческой культуры, и отождествление прогресса с добром — чисто масонские идеи. Эти обе идеи, являются самой характерной чертой идеологии всех группировок интеллигенции. “Масонство, — указывает В. Зеньковский в “Истории Русской Философии” (т. I, стр. 106), — так же, как и вся секуляризированная культура (т. е. культура не связанная с религиозным миросозерцанием. — Б. Б.) верила в “золотой век впереди”, прогресс, призывала к творчеству, к “филантропии”. В русском масонстве формировались все основные черты будущей “передовой” интеллигенции”.

Можно ли высказаться более определенно и категорично о зависимости идеологии интеллигенции от масонской идеологии. И говорит это, не противник масонства и русской интеллигенции, а автор книг, написанных в духе угодном мировому масонству, которые печатаются масонским издательством.

Члены Ордена Р. И. признавали только одну мистику на свете — мистику бесконечного, “всеисцеляющего” прогресса. Всех, кто не разделял их наивной веры в прогресс, зачисляли автоматически в лагерь “мракобесов” и “реакционеров”. Члены Ордена независимо от разницы политических взглядов все попались на заброшенный масонством крючок, к которому была прикреплена идеологическая наживка: “Прогресс — это добро”. Понятие добра было подменено масонством понятием прогресса, зло — понятием регресса и реакции.

Какова цель подобных идейных подмен? Цель одна — запутать, сбить с толку всех, кто не способен самостоятельно мыслить, а таких людей, как известно, большинство. Добро назвать злом, зло добром, истинный прогресс назвать регрессом, так смешать добро со злом, чтобы рядовой человек не был способен отличить одно от другого. Добро подменяется фальшивыми идеями всеобщего равенства, демократии, прогресса и т.д. Масоны в борьбе со злом прибегают к дьявольской игре полуистинами, всегда прикрывая “величайшие преступления благородными, но откладываемое на отдаленное будущее целями”.

Прогресс же, сам по себе, не может быть добром уже только потому, что и добро, и зло, тоже прогрессируют: и добро и зло могут совершенствоваться и развиваться, переходя от низших ступеней к высшим. На известных стадиях развития прогресс может превратиться в регресс и перейти в категорию зла.

“Интеллигенцией было названо “прогрессом” то, что на практике было совершеннейшей реакцией, — например, реформы Петра, и было названо “реакцией” то, что гарантировало нам реальный прогресс — например, монархия. Была “научно” установлена полная несовместимость “монархии” с “самоуправлением”, “абсолютизма” с “политической активностью масс”, “самодержавия” со “свободою” религии, с демократией и прочее и прочее — до бесконечности полных собраний сочинений. Говоря несколько схематично, русскую научно почитывающую публику науськивали на “врагов народа”, — которые на практике были ее единственными друзьями...” (И. Солоневич).


XIX

Одним из основных идейных обманов, на который масонство уловило множество душ, была идея всеобщего равенства. Всеобщее равенство также выдавалось за полноценное добро. На этот примитивный обман, кроме масонов всевозможных ритуалов и политических течений, направляемых масонством, попался и Орден Р. И. Сколько ни пытались убедить выдающиеся русские образованные люди идеологов Ордена Р. И. о нелепости идеи всеобщего равенства, все их идеи не дали никакого практического результата, и члены Ордена остались яростными приверженцами этой фантастической масонской идеи.

Взгляни на звезды! Ни одна звезда
С другой звездою равенства не знает.
Одна сияет, как осколок льда,
Другая углем огненным пылает.
И каждая свой излучает свет,
Таинственный, зловещий или ясный.
Имеет каждая свой смысл и цвет
И каждая по-своему прекрасна.
Но человек в безумии рожден,
Он редко взоры к небу поднимает,
О равенстве людей хлопочет он,
И равенство убийством утверждает.

Да, равенство всегда утверждалось насилием. На заседании якобинских “мудрецов” всерьез обсуждался однажды вопрос о том, что необходимо уничтожить все башни на соборе Парижской Божией Матери, и всех остальных церквей во Франции, так как “бесстыдное стремление их вверх — явная насмешка над принципом равенства” (Шер). Всякая гора, — это вечный протест против равенства. Таким же протестом против равенства является море по отношению к луже, слон по отношению к бацилле, пальма по отношению к лишайнику.

“Равенства нет, — писал Ибсен, — оно противно природе, а потому непостижимо”. “Конечно, — замечает О. Уайльд, — очень жаль, что часть нашего общества фактически находится в рабстве, но разрешать этот вопрос обращением в рабство всего общества в целом, было бы, по меньшей мере, наивностью”.

Философ Вышеславцев указывает, что “Самой нефилософской формулой, как известно, является формула “утилитаризма”: “Наибольшее счастье наибольшего количества людей”. Ведь совершенно неизвестно, а что такое счастье”.

“Жизнь происходит, — писал В. Розанов, — от “неустойчивых равновесий. Если бы равновесия везде были устойчивы, не было бы и жизни... Какая же чепуха эти “Солнечный город” и “Утопия”: суть коих ВЕЧНОЕ СЧАСТЬЕ. Т. е. окончательное “устойчивое равновесие”. Это не “будущее”, а смерть”. (“Опавшие листья”).

“Современное равенство, развившееся сверх меры в наши дни, — пишет Бальзак в романе “Беатриса”, — вызвало в частной жизни, в соответствии с жизнью политической, гордыню, самолюбие, тщеславие — три великие и составные части нынешнего социального “я”. Глупец жаждет прослыть человеком умным, человек умный хочет быть талантом, талант тщится быть гением; а что касается самих гениев, то последние не так уж требовательны: они согласны считаться полубогами. Благодаря этому направлению нынешнего социального духа, палата пополняется коммерсантами, завидующими государственным мужам, и правителями, завидующими славе поэтов, глупец хулит умного, умный поносит таланты, таланты поносят всякого, кто хоть на вершок выше их самих, а полубоги — те просто грозятся потрясти основы нашего государства, свергнуть трон и вообще уничтожить всякого, кто не согласен поклоняться им, полубогам, безоговорочно. Как только нация весьма неполитично упраздняет признанные социальные привилегии, она открывает шлюзы, куда устремляется целый легион мелких честолюбцев, из коих каждый хочет быть первым; аристократия, если верить демократам, являлась злом для нации, но, так сказать, злом определенным, строго очерченным. Эту аристократию нация сменила на десяток аристократий, соперничающих и воинственных — худшее из возможных положений.

Провозглашая равенство всех, тем самым, как бы провозгласили “декларацию прав зависти”. Ныне мы наблюдаем разгул честолюбия, порожденного революцией, но перенесенного в область внешне вполне мирную — в область умственных интересов, промышленности, политики, и поэтому известность, основанная на труде, на заслугах, на таланте, рассматривается, как привилегия, полученная в ущерб остальным. Вскоре аграрный закон распространится и на поле славы. Итак, еще никогда, ни в какие времена, не было стремления отвеять на социальной веялке свою репутацию, от репутации соседа, и притом самыми ребяческими приемами. Лишь бы выделиться любой ценой: чудачества, притворной заботой о польских делах, о карательной системе, о судьбе освобожденных каторжников, о малолетних преступниках — младше и старше двенадцати лет, словом, о всех социальных нуждах. Эти разнообразные мании порождают поддельную знать — всяких президентов, вице-президентов и секретарей обществ, количество которых превосходит ныне в Париже количество социальных вопросов подлежащих разрешению. Разрушили одно большое общество и теперь создают на его трупе и по его же образцу тысячи мелких обществ. Но разве эти паразитические организации не свидетельствуют о распаде? Разве это не есть кишение червей в трупе? Все эти общества суть детища единой матери — тщеславия”.

Когда наступает срок реализации всеобщего равенства, то, немедленно, возникает чудовищный, небывалый деспотизм. Во имя равенства убивают свободу, убивают людей, ибо, “да погибнет мир, да возникнет равенство”. “Без деспотизма, — пишет Достоевский, — еще не было ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство”. Герой “Бесов”, Шигалев, “гениальный человек”, он выдумал равенство”... У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем и все каждому. ВСЕ РАБЫ И В РАБСТВЕ РАВНЫ. “Мы пустим неслыханный разврат, мы всякого гения потушим в младенчестве. Все К ОДНОМУ ЗНАМЕНАТЕЛЮ: полное равенство” (Достоевский).

Достижим только один вид равенства в человеческом обществе — равенство в рабстве, как это показывает многолетний опыт большевизма. Реализация масонской идеи всеобщего равенства, пошла по пути указанному Достоевским, по пути насильственного уравнения всех до низших форм, а не по пути прекраснодушных, масонских мечтаний основателей Ордена Русской Интеллигенции.

XX

Еврей Ю. Гессен, в статье “франкмасонство” (Энциклопедический словарь Брокгауза и Эфрона, полутом 72) утверждает, что основная цель масонства — нравственное усовершенствование и филантропия и что оно не имеет ничего общего с “крамолой”.

Но вот, что пишет мартинист высоких степеней посвящения Папюс в своей книге “Генезис и развитие масонских символов”, напечатанной в 1911 году в Петербурге в типографии... Петербургской одиночной тюрьмы (?). Главная цель масонства, по его утверждению, — “месть всем виновникам разрушения Храма Соломона”. Про Орден Тамплиеров Папюс говорит, что он не что иное, как Орден Храма, “который продолжает собою Храм Соломона. Об истинных целях масонства узнают только посвященные высших степеней. “Только на степени Рыцаря Храма (перешедшей отчасти в Кадош), — пишет Папюс, — вступающий в общество был НАСТОЯЩИМ ОБРАЗОМ посвящаем в Мстители Ордена. Таким образом, посвящение преобразовывали в политическую войну, в которой мартинисты всегда отказывались участвовать”. “Подробности посвящения в степень Кадош... указывают, что эта степень является синтезом всех мщений и осуществлением на земле той ужасной кровавой книги, которая очень часто невидимо раскрывается, когда Бог разрешает заявить о Себе адским силам” (стр. 27).

“Франк-масонство, — признается Папюс, — всегда было великим инициатором политических и социальных реформ. Для своих членов оно разрушает границы и предрассудки относительно рас и цветов кожи, оно уничтожает привилегии личные и корпоративные, которые душат несостоятельную интеллигенцию, оно поддерживает вековую борьбу с обскурантизмом во ВСЕВОЗМОЖНЫХ ВИДАХ” (стр. 14).

Признания Папюса, как мы видим, полностью опровергают лживое утверждение Ю. Гессена о том, что масонство будто бы не имеет никакого отношения к революционным движениям и революциям. Всемирная революция, и создание в результате ее всемирного государства, власть в котором принадлежала бы внешне масонам, а на деле тем, кто мстят за разрушение Храма Соломона — вот истинная цель мирового масонства. Ибо, как говорил 26 дек. 1864 г. масон Ван Гумбек: “Революция... вырыла могилу, чтобы столкнуть туда труп прошлого. И так как революция только мировая формула масонства, то все, что справедливо относительно революции, то справедливо и относительно масонства”.

Идея Свободы и идея Революции — неразрывны в сознании масонов. Неразрывны идеи Свободы и Революции и в сознании членов Ордена Р. И, независимо от характера их политического миросозерцания.

Порочность веры в то, что революция может быть источником истинной свободы, понимал уже ясно Пушкин, писавший в “Анри Шенье”:

Закон,
На вольность опершись, провозгласил равенство!
И мы воскликнули: Блаженство!
О горе! О безумный сон!
Где вольность и закон? Над нами
Единый властвует топор!
Мы свергнули царей. Убийцу с палачами
Избрали мы в цари; о ужас, о позор!

В стихотворении Лермонтова “Пир Асмодея” бес говорит Сатане:

На стол твой я принес вино свободы,
Никто не мог им жажды утолить,
Его земные опились народы
И начали в куски короны бить.

Выдающиеся представители национального направления много раз указывали, что “пока свобода смешивается с революцией ничего путного не выйдет”. “...Прав мой старый вопрос Соловьеву (“О свободе и вере”), — пишет В. Розанов в “Опавших листьях”, — “Да зачем ВАМ свобода? Свобода нужна СОДЕРЖАНИЮ (чтобы ему РАЗВИВАТЬСЯ), но какая же и зачем свобода БЕССОДЕРЖАТЕЛЬНОМУ? А русское общество бессодержательно. Русский человек не бессодержателен, — но русское общество бессодержательно” (“Опавшие листья”).

Русское общество стало бессодержательным в национальном смысле после Петра, когда вся идеология, и правящей бюрократии, и революционной бюрократии, как, и все идеологические схемы русских историков, были сшиты из лоскутков европейских, в основе своей масонских идей.

“Достоевский, — пишет Н. Бердяев, — сделался врагом революции и революционеров из любви к свободе, он увидел в духе революционного социализма отрицание свободы и личности. Что в революции свобода перерождается в рабство. Его ужаснула перспектива превращения общества в муравейник”. Достоевский понимает, что вне человеческого общества, в природе — нет свободы, а есть только необходимость. Что ни наукой, ни разумом, ни естественными законами, действующими в мире обосновать свободы нельзя, ибо свобода “укоренена в Боге, раскрывается в Христе. Свобода есть акт веры”.

Орден Р. И. был одержим идеей революции для завоевания свободы. Эту навязчивую идею мы встречаем уже у основоположников Ордена — Герцена, Бакунина и Белинского. “Так же, как мистики XVIII века от теоретического вживания в “тайны природы” и истории, — пишет Б. Зеньковский, — переходили к “магическим” упражнениям, к “действиям”, — так у Герцена от того же оккультизма, который вообще является псевдоморфозой (подражанием. — Б. Б.) религиозной жизни, легла потребность “действия”, “деяния”, невозможность остановиться на одном теоретизировании. Мы потому подчеркиваем зависимость темы “деяния” у Герцена от оккультизма, что мы много еще раз будем встречать рецидивы темы “деяния” на почве оккультизма...” (История Русской Философии. т. I, 289).

“Тема “деяния”, как мы видели выше, стояла перед Герценом уже в ранний период его творчества, — но тогда она была связана с религиозными идеями и притом в их оккультическом обрамлении. В этом обрамлении “деяние” в сущности равносильно магии, — и под этой формой развивалось в “теургическое” беспокойство! — тот, уже секуляризованный, оторвавшийся от былой (XVI век) идеи “священного царства” мотив, который ставил вопрос об ответственном участии в историческом процессе. У Герцена больше, чем у кого-либо другого, это преобразуется в утопию, насыщенную историософическим магизмом. Мы слышали уже его собственное свидетельство, что слово “республика” имела для него “нравственный смысл”, точнее, это был идеал, заключающий в себе “магические” силы. Здесь лежит корень той безоглядной веры в магию всяческого прогресса, в магию революционного “деяния”, которая от Бакунина и Герцена (в раннюю пору) продолжает зажигать русские сердца” (История Русской Философии. том I, 294).

Благодаря материальной помощи Герцена, Бакунин уезжает в Германию. Сблизившись с левыми гегельянцами, Бакунин все более и более левеет. В 1842 году им была напечатана в журнале левых гегельянцев статья “Реакция в Германии”, в которой он уже утверждал, что “радость разрушения есть творческая радость”, “...у Бакунина, — замечает В. Зеньковский, — впервые выступает утопизм с чертами революционного динамизма. У некоторых декабристов, правда, уже прорывался революционный утопизм, но по-настоящему он впервые проявляется именно у Бакунина, — и с тех пор он не исчезает у русских мыслителей и время ют времени вспыхивает и пылает своим жутким пламенем” (стр. 258-9). “В Бакунине и бакунизме, — как правильно подчеркивает В. Зеньковский, — мы находим уже много “семян” того, что в последствии развернулось с чрезвычайной силой, например, в философии Ленина и его последователей”.

Герцен, на средства, получаемые от своих многочисленных крепостных, создал в Париже политический салон, в котором встречались самые блестящие представители европейской революционной швали, как Бакунин, Карл Маркс, Энгельс, итальянский масон Гарибальди, один из главных организаторов Французской революции в 1848 году масон Луи Блан. “Парижский салон Герцена, — с восторгом пишет Роман Гуль в посвященной Герцену книге “Скиф в Европе”, — в эту “революцию (революцию 1848 г.) был самым блестящим. Сборище всесветных богемьенов, бродяг, вагабундов, революционеров, весельчаков, страдальцев съехавшихся со всего света в Париж. Это было — “дионисиево ухо” Парижа, где отражался весь его шум, малейшие движения и волнения, пробегавшие по поверхности его уличной и интеллектуальной жизни. Приходили сюда друзья и незнакомые, завсегдатаи и случайные гости, богатые и нищие, никаких приглашений, даже рекомендаций не требовалось; приходили кто попало и две венки-эмигрантки, за неимением собственной квартиры разрешились здесь от бремени. По-московски хлебосолен хозяин; завтракали тут, обедали, ужинали — беспрерывно; шампанское лилось в ночь до рассвета; за стол меньше 20 человек не садилось — немцы, поляки, итальянцы, румыны, французы, венгры, сербы, русские кто ни перебывал в доме Герцена. Мишле и Тургенев, Прудон и Гервег с женой Эммой, Ламартин и Маркс, Луи Бланк, Энгельс, Гарибальди, Маццини, Флекон, Мюллер-Трюбинг, Зольгер, фон Борнштадт, фон Левенфельс, Ворцель, Сазонов, Бернацкий, Жорж Занд, Толстой, Головин. 3

В книге “С того берега”, Герцен, так же, как и его друг М. Бакунин, призывает к беспощадной расправе со всеми, кто против разрушения существующих форм правления. Герцен пишет, что необходимо “разрушить все верования, разрушить все надежды на прошлое, разбить все предрассудки, поднять руки на прежние идеалы, без снисхождения и без жалости”. В число революции Герцен зачисляет также и Петра I. “Петр I, конвент, — пишет он Бакунину, — научили нас шагать семимильными сапогами, шагать из первого месяца беременности в девятый и ломать без разбора все, что попадется на дороге”.

XXI

“Я жид по натуре, — писал Белинский Герцену, — и с филистимлянами за одним столом есть не могу”. “Самая революционная натура Николаевского времени, — подчеркивает Герцен в “Былое и Думы”, — Белинский”.

“Отрицание — мой Бог, — пишет Белинский Боткину. — В истории мои герои — разрушители старого — Лютер, Вольтер, энциклопедисты, террористы, Байрон (“Каин”) и т.п. Рассудок для меня теперь выше разумности (разумеется — непосредственной), и потому мне отраднее кощунства Вольтера, чем признание авторитета религии, общества, кого бы то ни было. Знаю, что Средние века — великая эпоха, понимаю святость, поэзию, грандиозность религиозности Средних веков; но мне приятнее XVIII век — эпоха падения религии: в Средние века жгли на кострах еретиков, вольнодумцев, колдунов; в XVIII — рубили на гильотине головы аристократам, попам и другим врагам Бога, разума и человечности”.

Вот еще несколько жутких признаний Белинского, заимствованных из его писем: “Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастью. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданиями миллионов”. “Но смешно и подумать, что это может сделаться само собою, временем, без насильственных переворотов, без крови”. “Я все думал, что понимаю революцию — вздор — только начинаю понимать”.

Когда большевики зачисляют в число своих духовных предков Белинского, они говорят правду. Они имеют все основания считать Белинского родоначальником большевизма. В “Русской Идее” Бердяев дает следующую верную оценку идейного облика Белинского: “Белинский, как типичный русский интеллигент, во все: периоды стремился к тоталитарному миросозерцанию”. “Белинский говорит про себя, что он страшный человек, когда ему в голову заберется мистический абсурд”. “Белинский решительный идеалист, для него выше всего идея, идея выше живого человека”. “У Белинского, когда он обратился к социальности, мы уже видим то сужение сознания и вытеснение многих ценностей, которое мучительно поражает в революционной интеллигенции 60-х и 70-х годов”. (Н. Бердяев. Русская Идея)

Дух ненависти столь характерный для масонов и всех апостолов масонского социализма горел неугасимым пламенем в душе Белинского с того мгновения, как он слепо уверовал в магическую силу социализма.

“Я считаю Белинского, — пишет Герцен, — одним: из самых замечательных лиц николаевского периода...” Герцен хвалит Белинского за то, что “В ряде критических статей он кстати и некстати касается всего, везде верный своей ненависти к авторитетам”. Сокрушая все авторитеты, Белинский следовал традиционной тактике масонства и его духовных спутников. Давая оценку одного из современников Белинского (Н. Полевого) Герцен писал: “Он был совершенно прав, думая, что всякое уничтожение авторитета есть революционный акт и что человек, сумевший освободиться от гнета великих имен и схоластических авторитетов, уже не может быть ни рабом в религии, ни рабом в обществе” (“О развитии революционных идей в России”).

Этим, выгодным для масонства, сокрушением всех авторитетов и занимался с фанатической яростью Белинский. Разлагательская деятельность Белинского встречала большой отклик в душах молодежи завороженной масонскими идеями о всеобщем братстве, равенстве и социалистическом рае. “Тяжелый номер “Отечественных Записок” переходил из рук в руки”, вспоминает Герцен: “Есть Белинского статья? Есть, и она поглощалась с лихорадочным сочувствием, со смехом, со спорами... и трех-четырех верований, уважений, как не бывало”. “Нигилизм, как понимает его реакция, — свидетельствует Герцен, — появился не со вчерашнего дня, — Белинский был нигилист в 1838 году — он имел все права на этот титул” (“Новая фаза русской литературы”).

С такой же силой, с какой Бакунин, уверовал в спасительность магии анархизма, Белинский уверовал в спасительность магии социализма. “Увы, друг мой, — пишет Белинский в июне 1841 года Боткину, — я теперь забился в одну идею, которая поглотила и пожрала меня всего”. “Во мне развилась какая-то дикая, бешенная фанатическая любовь к свободе и независимости человеческой личности, которые возможны только при обществе, основанном на правде и доблести”. “Я понял и Французскую революцию и ее римскую помпу, над которой прежде смеялся. Понял и кровавую любовь Марата к свободе, его кровавую ненависть ко всему, что хотело отделяться от братства с человечеством хоть коляскою с гербом”. “Итак, — пишет он в другом письме Боткину, — я теперь в новой крайности, — это идея социализма, которая стала для меня идеей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Все из нее, для нее и в ней. Она вопрос и решение вопроса. Она (для меня) поглотила и историю, и религию, и философию”.

Н. И. Сатин писал Белинскому в 1837 году из Ставрополя: “Не я ли говорил тебе, что польза, сделанная без любви, не есть добро положительное. Жалки те люди, которые сомневаются в этом”. Белинский и был одним из таких людей.

В другом письме, написанном в том же году, Сатин пишет ответившему на его первое письмо Белинскому: “Во многих твоих истинах проглядывают давно знакомые, родные истины, но ты воображаешь их гиперболически, с фанатизмом дервиша, а не со смирением философа. Я убежден, мы верим в одну истину, мы стремимся к одной цели, но ты, Белинский, извини, ты — Марат философии...

...У тебя все (да, все, и немецкие философы включительно) — призраки; у меня есть — избранные. Ты не подозреваешь, может быть, что ты со своей маратовской фразою уравнял всех, всех выслал на гильотину падения.

...Мудрено ли после этого, что тебе всюду мечтаются призраки, говорят, это случалось иногда и с Маратом...

...Я уже сказал тебе: будет Един Бог, Един Дух, но не будет человек — Бог, человек — Дух. Я мог бы умножить примеры твоей необычайной гиперболичности, которую не оправдает никакая философия. Да, Белинский, фанатизм всегда дурен, а ты немножко фанатик, покайся!

....Нет, нет! Не делайте для человека всего; оставьте жизнь развиваться, оставьте Бога действовать, оставьте человека свободным... Человек сам заслужит благодать Божию”.

Эта заслуженная отповедь Белинскому была вызвана тем, что Белинский в тогдашнем периоде своего идейного развития напомнил Сатину непримиримость и фанатическую страстность Марата. Сатин очень тонко почувствовал в Белинском Марата философии. Через три года после того, как Сатин так назвал Белинского, Белинский писал Боткину: “...дело ясно, что Робеспьер был не ограниченный человек, не интриган, не злодей, не ритор и что тысячелетнее царство Божие утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и простодушной Жиронды, а террористами — обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьера и Сен-Жюстов” “Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я кажется, огнем и мечом истребил: бы остальную”. “Социальность, социальность или смерть”. “Знаешь ли, — пишет он в другом письме, — что я теперешний болезненно ненавижу себя прошедшего. И если бы имел силу и власть, — то горе было бы тем, которые теперь то, чем я был год назад”.

Эта фраза, вместе с фразой о готовности отправить на гильотину тысячи, во имя блаженства всех, и дала повод философу С. Франку сравнить Белинского с Дзержинским, сказать, что Белинский — это Дзержинский, не имевший силы и власти карать тех, которые сегодня верят так, как вчера верил сам Белинский. А Дзержинский — это тот же самый духовный тип русского фанатика-утописта, имеющего силу и власть карать всех, кто думает не так как он.

Гончаров, в статье “Заметки о личности Белинского” свидетельствует, что Белинский “всматриваясь и вслушиваясь в неясный еще тогда и новый у нас слух и говор о коммунизме, он наивно, искренне, почти про себя, мечтательно произнес однажды: “Кончено, будь у меня тысяч сто, их не стоило бы жертвовать, — но будь у меня миллионы, я отдал бы их”. Кому, куда отдал бы? В коммуну, для коммуны, на коммуну? Любопытно было бы спорить, в какую кружку положил бы он эти миллионы, когда одно какое-то смутное понятие носилось в воздухе, кое-как перескочившее к нам через границу, и когда самое название “коммуны” было еще для многих ново. А он готов был класть в кружку миллионы — и положил бы, если бы они были у него и если бы была кружка”.

Насильственное приведение глупых людей к социалистическому счастью, которое развивал в своих письмах Белинский — это готовая программа героя “Бесов” Шигалева, и будущая программа члена Ордена Р. И. — Ленина, Дзержинского и всех остальных членов Ордена, принявших активное участие в строительстве социализма на руинах Российской Империи.

Комментируя заявление Белинского, что он готов любить человечество “по-маратовски; чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечем истребил бы остальную”, Бердяев пишет: “Белинский предшественник большевистской морали”. “В Белинском был уже потенциальный марксист”. “Белинский — центральная фигура в истории русской мысли XIX века. И он более других должен быть поставлен в идейную генеалогию русского коммунизма, как один из его предшественников, гораздо более чем Герцен и др. люди 40-х и даже 60-х годов. Он близок к коммунизму не только по своему моральному сознанию, но и по социальным взглядам”. “По Белинскому можно изучать внутренние мотивы, породившие миросозерцание русской революционной интеллигенции, которое долго будет господствовать и в конце концов породит русский коммунизм”. “Он прямой предшественник Чернышевского и, в конце концов, даже марксизма”. А в статье “Кошмар Злого добра” Бердяев заявляет: “Уже у Белинского в последний его период можно найти оправдание “чекизма”. От Белинского до Дзержинского лежит прямая столбовая дорога маратовской любви к человечеству.

XXII

Согласно интеллигентского мифа, петрашевцы — такие же невинные овечки, как и декабристы. Но это лживый миф. Салтыков-Щедрин, бывший петрашевец, признается в “За рубежом”, что кружок Петрашевского прилепился идейно “к Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи Блана (масона — Б. Б.) и в особенности Жорж Занда”. “Мы не могли без сладостного трепета помыслить о “великих принципах 1789 года”, “и с упоением зачитывались “Историей десятилетия” Луи Блана”. По получении сообщения о начале революции 1848 года “молодежь едва сдерживала восторги”, — свидетельствует Щедрин.

Наиболее радикально настроенные из членов Ордена, от увлечения утопическим социализмом, перешли к увлечению Фейербахом и Марксом. В 40-х годах, гегелевский идеализм переживал у себя на родине глубокий кризис. Левые гегельянцы, во главе с Фейербахом и Марксом, порвали с метафизикой гегельянства и заложили основы материалистического социализма, истолковывая идеи Гегеля, как призыв к социальной революции.

Герцен и Бакунин, были знакомы с Марксом. Начинается пропаганда идей Фейербаха и Маркса в России. “Это ирония судьбы, — писал позже Маркс, — что русские, против которых я НЕПРЕРЫВНО, В ПРОДОЛЖЕНИЕ 25 ЛЕТ БОРОЛСЯ, не только по-немецки, но и по-французски, и по-английски, всегда были моими “благожелателями”. От 1843 до 1844 г. в Париже тамошние русские аристократы носили меня на руках. Моя работа против Прудона (1847), она же у Дункера (1859), нигде не нашла большего сбыта, чем в России”. Уже в 1847 г., в XI томе “Энциклопедического Словаря”, члены Ордена Р. И. знакомят русского читателя с идеями Маркса и Энгельса.

В 1848 году юный Чернышевский пишет в своем дневнике: “Мне кажется, что я стал по убеждениям и конечной цели человечества решительно партизаном социалистов и коммунистов и крайних республиканцев, монтаньяр решительно”.

Производивший следствие по делу петрашевцев чиновник Министерства Внутренних Дел Липранди, так характеризует настроение петрашевцев: “В большинстве молодых людей, очевидно какое-то радикальное ожесточение против существующего порядка вещей без всяких личных причин, единственно по увлечению “мечтательными утопиями”, которые господствуют в Западной Европе и до сих пор беспрепятственно проникали к нам путем литературы и даже училищного преподавания. Слепо предаваясь этим утопиям, они воображают себя призванными переродить всю общественную жизнь, переделать все человечество и готовы быть апостолами и мучениками этого несчастного самообольщения”.

“Достоевский во время допросов говорил неправду, когда заявлял следственной Комиссии, что он не знает “доселе в чем меня обвиняют”. Мне объявили только, что я брал участие в общих разговорах у Петрашевского, говорил “вольнодумно” и, наконец, прочел вслух литературную статью “Переписка Белинского с Гоголем”. Достоевский скрывал свое участие в кружке Дурова. А Дуров и дуровцы были настроены не так, как Петрашевский и петрашевцы. Это была явная революционная организация. Эта организация возникла из петрашевцев, недовольных умеренными политическими взглядами большинства членов Кружка”.

Следователь Липранди, производивший следствие по делу петрашевцев, в своем заключении пишет, что часть петрашевцев можно назвать заговорщиками. “У них видны намерения действовать решительно, — пишет он, — не страшась никакого злодеяния, лишь бы только оно могло привести к желанной цели”. Эту характеристику можно без оговорок отнести к членам кружка Дурова. А Достоевский был членом этого кружка.

Цель организации Дурова — готовить народ к восстанию. Следственная Комиссия охарактеризовала Дурова “революционером”. Кружок Дурова решил создать тайную типографию. Проект устава кружка напоминал отдаленно знаменитый “Катехизис революционера” Нечаева. В одном из параграфов кружка предусматривалось “угроза наказания смертью за измену”. Член кружка Григорьев в составленной им брошюре “Солдатская беседа” призывал солдат к расправе с Царем.

Достоевский был одним из наиболее революционно настроенных членов кружка. Член кружка Пальм указывает, что когда однажды зашел спор, допустимо ли освободить крестьян с помощью восстания, Достоевский с пылом воскликнул:

— Так хотя бы через восстание!

Аполлон Майков, в письме к Висковатому, рассказывает, что к нему приходил Достоевский, который говорил, что Петрашевский “дурак, актер и болтун и что у него не выйдет ничего путного, и что люди подельнее из его посетителей задумали дело, которое ему неизвестно и его туда не примут”.

Достоевский сообщил Майкову, что участники “дела” будут печатать революционные материалы. “И помню я, — пишет Майков, — Достоевский, сидя, как умирающий Сократ перед друзьями, в ночной рубашке с незастегнутым воротом, напрягал все свое красноречие о святости этого дела, о нашем долге спасти отечество и т.д.”

“Впоследствии я узнал, что типографский ручной станок был заказан в разных частях города и за день за два до ареста был снесен и собран на квартире одного из участников, М-ва, которого я кажется и не знал. Когда его арестовали и делали у него обыск, на этот станок не обратили внимания, у него стояли в кабинете разные физические и другие инструменты и аппараты, но двери опечатали.

По уходе Комиссии, домашние его сумели, не повредив печатей снять дверь с петель и выкрали станок. Таким образом улика была уничтожена”.

XXIII

Кроме утопических социалистов среди петрашевцев были уже и коммунисты, последователи Маркса. Вот почему Маркс, находившийся возможно в связи с Спешневым, писал в 1848 году: “....подготовлявшаяся в Петербурге, но вовремя предотвращенная революция...” (К. Маркс и Ф. Энгельс, т. IV, стр. 256).

Наиболее значительными личностями Кружка Дурова были: Достоевский и Николай Спешнев. Николай Спешнев, богатый красавец, человек с дурным романтическим прошлым. Не закончив лицея, Спешнев уехал в Европу и жил в ней многие годы. Располагая хорошими средствами, Спешнев все свое время посвящал разработке лучшего типа революционной организации, писал сочинение о тайных обществах. Спешнев одним из первых русских познакомился с коммунистическим манифестом Карла Маркса.

Николай Спешнев был всегда холоден, молчалив, замкнут. Литературные критики считают, что Достоевский вывел Спешнева в образе Николая Ставрогина в “Бесах”. Монбелли, член Кружка Дурова показывал на следствии: “Спешнев объявил себя коммунистом, но вообще мнений своих не любил высказывать, держал себя как-то таинственно, что в особенности не нравилось Петрашевскому”. На одном из собраний петрашевцев Спешнев прочитал лекцию, в которой проповедовал “социализм, атеизм, терроризм, все, все доброе на свете”.

При аресте Спешнева у него найден был текст обязательной подписки. Первый пункт этой подписки гласил: “Когда распорядительный Комитет общества, сообразив силы общества, обстоятельства, и представляющийся случай, решит, что настало время бунта, то я обязуюсь, не щадя себя, принять полное открытое участие в восстании и драке”. По сообщению К. Мочульского, автора монографии “Достоевский”, под одной такой подпиской стояла подпись Федора Достоевского.

К. Мочульский высказывает догадку, что именно до инициативе Н. Спешнева, наиболее революционно настроенные члены Кружка Петрашевского, составили особую тайную группу. К. Мочульский называет Спешнева вторым злым гением Достоевского. Первым, как известно, был Виссарион Белинский. “Спешнев толкает его на грех и преступление, он его темный двойник”.

Правильность вывода подтверждается высказываниями доктора С. Яновского, близко знавшего Ф. Достоевского. В своих воспоминаниях он пишет:

“Незадолго до ареста, Достоевский сделался каким-то скучным, более раздражительным, более обидчивым и готовым придраться к самым ничтожным мелочам, стал особенно часто жаловаться на дурноты. Причиной этого, по собственному сознанию Достоевского, было сближение с Спешневым, или точнее сказать, сделанный у него заем”.

Однажды Яновский стал утешать Достоевского, что со временем его дурное настроение исчезнет. На это Достоевский ответил:

“Нет, не пройдет, а долго и долго будет меня мучить, так как я взял у Спешнева деньги (при этом он назвал сумму около 500 рублей). Теперь я с ним и его. Отдать же этой суммы я никогда не буду в состоянии, да он и не возьмет деньгами назад, такой уж он человек. Понимаете ли Вы, что у меня с этого времени свой Мефистофель”.

Комментируя это место воспоминаний доктора Яновского, К. Мочульский пишет: “Достоевский мучится, потому, что он продал душу “дьяволу”. “Теперь я с ним и его”. С этого времени у него есть свой Мефистофель, как у Ивана Карамазова свой черт”.

Достоевский тяготится тем, что он стал слугой дьявола — атеиста и коммуниста Николая Спешнева, но, во время следствия по делу кружка, не говорит все же всю правду. Когда власти узнали о существовании среди петрашевцев особого кружка заговорщиков и о его составе, Достоевскому было предложено дать соответствующие объяснения. Он не сказал всей правды, а изобразил дело так, что “Кружок знакомых Дурова есть чисто артистический и литературный”.

Это была ложь. На собраниях Дуровского кружка, по данным следственной Комиссии, “происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, крестьян против помещиков, против начальников, как пользоваться фанатизмом раскольников, а в прочих сословиях подрывать и разрушать всякие религиозные чувства, которые они сами из себя уже совершенно изгнали”.

Не раскаиваясь всходит Достоевский и на эшафот. “Мы, петрашевцы, стояли на эшафоте, и выслушивали наш приговор без малейшего раскаяния, — писал Достоевский в “Дневнике Писателя” за 1873 год. Если не все мы, то, по крайней мере, чрезвычайное большинство из нас почло бы за бесчестие отречься от своих убеждений, за которые нас осудили, те мысли, те понятия, которые владели нашим духом, представлялись нам не требующими раскаяния, но даже чем-то очищающим, мученичеством, за которое многое простится... И так продолжалось долго. Не годы ссылки, не страдания сломили нас. Напротив, ничто не сломило нас и наши убеждения лишь поддерживали наш дух сознанием исполненного долга”.

На каторгу Достоевский ушел человеком находившимся под идейным влиянием коммуниста Спешнева — одного из первых почитателей “коммунистического манифеста” Карла Маркса. Перед лицом смерти Достоевский был еще “дитя неверия и сомнения”.

После возвращения с каторги, вспоминая настроения петрашевцев, Достоевский писал: “Почему же вы думаете, что петрашевцы не могли стать нечаевцами, то есть стать на нечаевскую же дорогу, в случае, если бы так обернулось дело. Конечно, тогда и представить нельзя было, как бы это могло обернуться. Но позвольте мне про одного себя сказать. Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может быть и мог бы”.

В дневнике жены Достоевского записано следующее признание Достоевского: “Социалисты произошли от петрашевцев, петрашевцы посеяли много семян. Тут были задатки, из которых могли выработаться и практические социалисты-нечаевцы”. Достоевский признался однажды Д. Аверчиеву, что он “петрашевцев, и себя в том числе, полагает начинателями и распространителями революционных учений”. Свой революционный этап жизни Достоевский считал грехом против русского народа, и когда, однажды, кто-то сказал Достоевскому:

— Какое, однако, несправедливое дело ваша ссылка.

Достоевский с раздражением заявил:

— Нет, справедливое: нас бы осудил народ.

* * *

Славянофил Ю. Самарин, встретившись в 1864 году заграницей с Герценом, упрекал его в том, что его “революционная пропаганда подействовала на целое поколение, как гибельная противоестественная привычка, привитая к молодому организму не успевшему сложиться и окрепнуть. Вы иссушили в нем мозг, ослабили нервную систему и сделали его неспособным к сосредоточению и энергичной деятельности... Причина всему этому — отсутствие почвы, заставляющее вас продолжать без веры какую-то революционную чесотку по старой памяти”.

“Чтобы ни случилось, — пишет со злорадством Герцен в первой книге “Полярной Звезды”, — разломится ли Россия на части, или Европа впадет в византийское ребячество — одна вещь сделана и искоренить ее невозможно, — это сознание, более и более приобретаемое юным поколением России, что социализм — смутный и неопределенный идеал русского народа, разумное и свободное развитие его быта”.

“Семена, которые достались в наследство небольшому числу наших друзей, и нам от наших великих предшественников (вольтерьянцев, масонов и масонов-декабристов. — Б. Б.), мы бросили в новые борозды к ничто не погибло”.

“Россия, — писал В. Розанов в “Опавшие листья”, — представляется огромным буйволом, съевшим на лугу траву-зелье, съевшим какую-то “гадину-козюлю” с травою: и отравленный ею он завертелся в безумном верченье”. Таких гадин-козюль Россия проглотила много со времени Тишайшего Царя. 4 Одной из таких гадин-козюль была масонская революционная чесотка, которою заразили русскую молодежь Герцен, Белинский и Ко.



1Отделение от Церкви, от религиозной культуры.
2Haumant, Culture Fraincaise en Russies, 322
3Луи Бланк, Маццини, Гарибальди — масоны.
4Козюля — змея.

<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 1631


Возможно, Вам будут интересны эти книги: