Коллектив авторов.   Холодная война. 1945-1963 гг. Историческая ретроспектива

B. Л. Мальков. Игра без мяча: социально-психологический контекст советской «атомной дипломатии» (1945—1949 гг.)

Один из самых авторитетных и информированных американских исследователей отношений между СССР и США на ранних стадиях холодной войны Раймонд Гартхофф высказал сравнительно недавно одну, возможно, парадоксальную истину. Смысл ее передает следу­ющий парафраз: историки обязаны постоянно задаваться вопросом о том, как близок был мир в тех или иных эпизодах к ядерному Армагеддону, не ожидая, впрочем, что хоть когда-нибудь им удаст­ся получить на него исчерпывающий ответ1. Действительно, ни ар­хивные материалы, ни воспоминания непосредственных участников событий до конца не проясняют ситуацию, поскольку готовность пойти на риск ядерной войны не измеряется с помощью хорошо известных и оправдывавших себя в других случаях индикаторов. Здесь требуются иные мерки, иные критерии, иные подходы. Прак­тика показывает, что в ситуации на подступах к «кнопочной войне» срабатывают инстинкты, эмоции, голос совести, наконец, которые оказываются сильнее, чем во всех деталях продуманные планы и абсолютная уверенность в надежности новейших технологий и в собственном военном превосходстве.

Сейчас ясно, что в ракетно-ядерную эру между главными сопер­никами — СССР и США — возникают особые, «интимные» отно­шения, не предусмотренные никакими мыслимыми моделями кон­фликтологии. Признание их некоей субстанциональной данностью большинством специалистов любой идеологической ориентации тре­бует отказа от плоских схем времен двухцветной (черно-белой) ис­ториографии 50—60-х годов XX в. Симптоматично, что именно о таком характере ракетно-ядерного мышления двух сверхдержав как о само собой разумеющимся явлении пишут сегодня печатные орга­ны ведущих аналитических центров США2. Известный американский специалист-международник Александр Джордж утверждал, например, что США и Советский Союз в какой-то момент осознали, что уг­роза безопасности, которую они создали друг другу, «поддается уст­ранению»3.

Но тот факт, что во все времена никто не рискнет признать этот процесс необратимым, ставит современного историка перед трудно­стью постижения его истоков. Спору нет, проще всего объяснить клубок проблем в терминах холизма и уступчивостью одной из сто­рон под давлением превосходящей мощи другой, располагавшей монополией на атомное оружие. Но именно на ранней стадии хо­лодной войны отчетливо проявилась (упорно не замечаемая многи­ми историками) двойственная натура главных героев разыгравших­ся на мировой сцене драматических событий, противоречивость их поступков и одновременно взвешенная трезвость, осторожность, неавантюристичность в конкретной кризисной ситуации. Разумеет­ся, констатация двуликости, двоезначности послевоенной сталинс­кой дипломатии, по поводу которой ведется столько споров в оте­чественной и зарубежной историографии4, так же как и политики «сдерживания коммунизма» Трумэна, может показаться нарочито «гу­манизированной» или надуманной, если не замечать раздвоенность сознания народов стран-победителей, сражавшихся во имя достиже­ния общей цели и оказавшихся по обе стороны «железного занаве­са» на следующий день после победы. Наверное, частично данным обстоятельством объясняется и то, что в историческом опыте так называемого периода восстановления в СССР и периода реконвер­сии в США существует больше аналогий, чем принято было считать. Тотальный характер внешней угрозы и моральная реакция на этот вызов обнаружили такое близкое сходство, что ожидание омници-да, общечеловеческой новой внезапной военной катастрофы обозна­чалось уже единым собирательным термином — Хиросима.

Попутно отметим, что ошибочность рассуждений об истоках хо­лодной войны по методу «хорошие парни» — «плохие парни» или «абсолютное добро побеждает абсолютное зло» подтверждает контра­стность противоположности (по своим системообразующим выво­дам) современных исследований по проблеме. О внешней политике Советского Союза эпохи перехода от войны к миру не стоит и го­ворить. Но в том же ключе многие авторы рисуют и внешнюю по­литику Соединенных Штатов, называя их прямым инициатором хо­лодной войны, ради утверждения богоизбранности Америки5. В на­шем случае, однако, важно показать процесс выработки koдекса взаимосдерживания, рождавшегося в условиях неравновесного воен­ного и технологического противостояния двух сверхдержав и высо­кой степени риска развязывания ядерной войны между ними в ре­зультате ошибочных оценок и прогнозов либо Кремля, либо Белого дома. Увы, попытки объяснить феномен биполярного ядерного цуг­цванга (тупика) (нельзя не согласиться с Р. Гартхоффом) не всегда были удачны, тем более что внимание исследователей было сфоку­сировано, как правило, целиком на личности Сталина, на его внеш­неполитическом поведении при игнорировании (причем без остат­ка) фактора «неформальной» составляющей всякой дипломатической деятельности (импульсы, идущие от национального характера и скла­да мышления, идиосинкразии и фобии, унаследованные из прошлого опыта, и т. д.)6. Для мира, оказавшегося после 1945 г. в кризисной ситуации глубочайших социально-экономических перемен и крутой ломки традиционных представлений о ведении войны в связи с по­явлением новых видов вооружений (особенно ядерных), такой под­ход явно недостаточен. Мы будем стремиться, прежде всего, проил­люстрировать это на примере до последнего времени тайной сферы мировой политики, связанной с появлением атомной бомбы. Глав­ный вопрос: была ли сталинская атомная политика мотивирована исключительно милитаризованным, агрессивным мышлением совет­ской политической элиты, или она вполне вписывалась в новое по­нимание «дилеммы безопасности», ставшей органической частью народного самосознания?

 

***

 

 

Трудно встретить более адекватное отображение состояния умов в Советском Союзе после двух формально несопоставимых, но, по существу, внутренне взаимосвязанных событий — падения Берлина, победоносного завершения войны в Европе и атомной бомбардиров­ки американцами Хиросимы и Нагасаки, чем то, которое было дано видным английским дипломатом сэром Фрэнком Робертсом, прослу­жившим последние военные годы временным поверенным Велико­британии в СССР. Уже занимая пост посла в США, Фрэнк Роберте встретился накануне конференции ООН по вопросам контроля над атомным оружием в июне 1946 г. с ведущим английским ученым-физиком Джеймсом Чэдвиком, главой английской специальной мис­сии при правительстве США, координатором работ британских уче­ных, занятых в «Манхэттенском проекте». Оба собеседника были обеспокоены возникшей тупиковой ситуацией в связи с нежелани­ем Советского Союза согласиться с формулой контроля на услови­ях США («план Баруха»). Оба они понимали, что разногласия меж­ду бывшими союзниками лежат не только в геополитике, но и в области чистой психологии. Автор фундаментальной биографии Чэд-вика, ссылаясь на архив ученого, пишет, что на выдающегося фи­зика, ставшего политиком, произвело сильное впечатление высказан­ное Робертсом убеждение (подкрепленное годами личных наблюде­ний) в психогенной природе русской несговорчивости. «Когда Роберте находился еще в России, — говорится в книге А. Брауна, — он предложил в своих письменных депешах самое тонкое истолко­вание того, каким было воздействие атомной бомбардировки Хиро­симы и Нагасаки на психику русских. По его словам, в тот самый момент, как они нанесли последний сокрушительный удар по Гер­мании, после того как были принесены ужасные жертвы, а нацио­нальная безопасность русских впервые за время жизни целого по­коления оказалась в пределах досягаемости, на их головы обруши­лась атомная бомба. Когда они осознали, что их товарищи по оружию не намерены поделиться с ними секретом атомной бомбы и в реальной жизни планировали использовать ее в качестве инст­румента давления на них, недоверие вынесло все их старые подозре­ния на поверхность и заставило вновь осознать угрозу националь­ного унижения. Чэдвик был под большим впечатлением от того ана­лиза исторической перспективы, который предложил новый посол»7.

Великий физик, открыватель нейтрона, возмущенный явно дис­криминационной линией США в отношении Великобритании (что выразилось, в частности, в отказе Америки принять участие в строительстве атомной электростанции в Англии и отстранении англи­чан от инженерных секретов, непосредственно связанных с произ­водством атомных бомб), сочувственно внимал Робертсу, думая о том, что антиевропеизм новой президентской команды Гарри Трумэ­на лишит Америку расположения не только его (Чэдвика) обижен­ных соотечественников и все настроенное интернационалистски мировое сообщество физиков-ядерщиков8, но (что хуже всего) вы­зовет в одном случае возмущение, а в другом — даже ярость двух главных не обиженных талантами ее конкурентов — Франции и Советского Союза. Любопытно, что точка зрения Чэдвика совпала с мнением двух ведущих экспертов по «русским делам» в самих Со­единенных Штатах — Чарлза Болена (будущего посла США в Со­ветском Союзе) и профессора Джона Робинсона (тогдашнего руко­водителя Русского отдела Управления стратегических служб, внеш­ней разведки США), изложивших в декабре 1945 г. в служебной записке руководству Государственного департамента программу кор­рекции советско-американских отношений, предусматривавшую, в частности, в качестве важнейшей меры более широкое ознакомле­ние Кремля с информацией об атомном оружии и сотрудничество в использовании атомной энергии в мирных целях9.

Однако позиция нового президента США, его внешнеполитиче­ских советников, военных кругов, военно-промышленного лобби, а также большой части общественности США (в особенности после шпионских скандалов в сентябре 1945 г. и в марте 1946 г., связанных с именами советского перебежчика И. Гузенко и английского физика А. Н. Мэя) оставалась абсолютно негативной в отношении «просве­щенного либерализма» поборников открытости и доступа вчерашних партнеров Америки по антигитлеровской коалиции к высоким тех­нологиям, дающим пропуск в «атомный клуб» на равных правах с США. Было принято сформулированное в многочисленных заявле­ниях Белого дома, разъяснениях военного ведомства и различных актах конгресса решение до последней возможности не допускать нарушения атомной монополии США. Развернувшаяся в стране пос­ле Хиросимы и Нагасаки жаркая и широкая дискуссия о судьбах человечества в ядерный век и неделимости мира не поколебала сто­ронников удержания Советского Союза на почтительной дистанции от ядерной кнопки.

Высказывания Г. Трумэна о «приведении в чувство» России по­средством «сильных слов» и зуботычин «железным кулаком»10, госу­дарственного секретаря Джеймса Бирнса о том, что США не оста­вят без последствий попытки Москвы и дальше продвигать грани­цы своего влияния в Европе и Азии", ведущего политического стратега республиканцев Джона Фостера Даллеса о недопустимости для США добровольно расписываться в «слабоумии», передавая атомные секреты СССР, и, наконец, знаменитая фултоновская речь У. Черчилля 5 марта 1946 г. с освещением формулы союза военных сил США и Англии, а также с обоснованием сохранения в руках Америки абсолютного превосходства в новейших вооружениях как средства сдерживания коммунизма12 выразили с достаточной ясностью политико-философскую доктрину верховенства западной (точ­нее — англосакской) цивилизации в послевоенном мире. Превосход­ство же силы, достигнутое прорывом в тайны микромира, делало его en definitive* („по определению“ - фр.)  неизбежным. Так понимали ситуацию в Вашингтоне, не слишком, впрочем, уповая на помощь английского союзника. Са­крализация атомного оружия подкреплялась формированием образа врага, воинственного, но в сущности немощного, жесткостью и не­доверчивостью к русским и русскости. «Вешать всех собак» на рус­ских, писал Стейнбек13, стало самым обычным делом. Тревоги и сомнения обывателя гасились в приподнято-оптимистичном потоке славословий бомбе: американский научно-технический гений и ин­дустриальная мощь сделали возможным еще вчера казавшееся неве­роятным — развеяли надежды Советского Союза не просто потес­нить, а встать вровень с лидером «свободного мира». Тем самым, как считали, фактически были разрушены его планы подчинить себе процесс реконструкции на всем геополитическом пространстве. Раз­рушены окончательно и бесповоротно. Биограф Роберта Оппенгей-мера в своей собственной транскрипции следующим образом пере­дает содержание беседы, которая состоялась у научного руководителя «Манхэттенского проекта» с президентом Трумэном где-то между 1945 и 1947 гг. Интонации хозяина Овального кабинета выдавали высокую меру овладевшей президентом самонадеянности.

«— Когда русские сумеют создать свою собственную бомбу? — спросил Трумэн.

—  Я не знаю, — ответил Оппенгеймер.

—  А я знаю.  — Когда?

—  Никогда»14.

В столь же безапелляционной форме обрисовал способ перепод­чинения в пользу США ведущей тенденции мирового развития после Победы государственный секретарь США Джеймс Бирнс, сделав резкое «никогда» президента в смысловом отношении предельно ясным и конкретно содержательным. Сразу после бомбардировки Нагасаки в беседе все с тем же Оппенгеймером он не просто кате­горически отверг идею приостановки программы работ над произ­водством и совершенствованием атомного оружия, находящегося в одних (американских) руках, но и подтвердил особую приоритет­ность этой программы в процессе самоутверждения Америки в ка­честве единоличного лидера мирового развития15. В каждой сказан­ной им фразе сквозила твердая убежденность, что только максималь­но широкое ее развертывание способно «урезонить» Сталина и похоронить все его планы занять первый ряд в сообществе великих держав, с тем чтобы осуществить преобразование цивилизации со­гласно марксистской доктрине. В представлении и Трумэна, и Бирн­са сохранение безраздельной и неопределенно длительной монопо­лии США на атомное оружие должно было стать непреодолимым

препятствием для «красного вала». К тому же оно вполне замещало международный контроль над ним, делая его попросту излишним и бессмысленным в случае перекрытия Советскому Союзу доступа к центрам добычи уранa.

Советскому Союзу предъявили все необходимые дополнительные аргументы. В первую очередь решительно была пересмотрена воен­ная доктрина США. Атомной бомбе в ней отводилась отнюдь не бутафорская роль. Кремлю было, конечно же, известно о «демонст­рационном» беспосадочном перелете трех Б-29 американских ВВС (к этому классу самолетов относилась знаменитая «Энола Гей») с аэродрома на о. Хоккайдо до Чикаго. Это случилось в сентябре 1945 г. и могло означать только одно: Кремль предупреждали о воз­можности оказаться в радиусе досягаемости атомных бомбардиров­щиков. Американцы повторили этот номер в начале марта 1949 г., когда ими был совершен беспосадочный полет вокруг земного шара с дозаправкой в воздухе стратегического бомбардировщика. «Дости­жение техники замечательное», — заметил в своем дневнике по это­му поводу известный советский историк С. С. Дмитриев, человек широких взглядов и нонконформистских убеждений. «Но пойдет оно в руках правящих_кругов Америки, — добавил он, — не для счастья человечества»16. По некоторым данным, уже в марте 1946 г. Г. Тру­мэн в беседе с послом СССР в США А. А. Громыко угрожал сбро­сить на Советский Союз атомную бомбу в случае отказа Москвы вы­вести свои войска из Ирана17.

Горючее в занимавшийся жаркий костер разногласий подбрасы­вало наследие войны — реконверсия (с ее безработицей, демоби­лизацией армии, падением прибылей и доходов, остротой расовой проблемы) в США и начало восстановительного периода в СССР с целым букетом трудностей, включая голод и холод, инфляцию, пе­рестройку финансовой системы, межнациональные конфликты. Обе сверхдержавы оказались в пограничной ситуации с точки зрения своего внутреннего развития, пугающей своей неясностью и новиз­ной. В обеих странах проходили глубокие и болезненные перемены в социально-культурной сфере, сопровождаемые поиском новой си­стемы ценностей. Современный термин «тяжелая ломка» вполне адекватно передает состояние на грани психологического срыва, овладевшее сознанием подданных двух сверхдержав.

Коллизия противоположных национально-имперских интересов приобретала, таким образом, особую остроту, благодаря мировой экспансии двух абсолютно несогласуемых идеологий, представлен­ных советской моделью и «американизмом». Обе идеологии приоб­рели библейский смысл. Здесь уместно заметить, что, следуя урокам Мюнхена и Пёрл-Харбора, вашингтонские политики выработали относительно стройную и мотивированно ясную картину нового, улучшенного международного порядка, равно как и путей, ведущих к его построению. Этот международный порядок в их представле­нии мог быть обеспечен с помощью американской монополии на атомные секреты и производство оружия массового уничтожения, вовлеченности США в мировую экономику и переустройства под их эгидой мировых экономических связей, щедрой, хотя и небескоры­стной, поддержки Америкой восстановления Европы и остального мира. Но довольно скоро выяснилось, что этому сценарию не суж­дено будет сбыться.

Появилось желание объяснить это личным «вкладом» и расчета­ми Сталина, его искаженным представлением об Америке и Западе вообще (что не было полностью ошибочным, хотя и не составляло всей истины), а также сильнейшей склонностью к экспансионизму все еще пребывающей в угаре побед советской военной верхушки. С точки зрения Запада и в самом деле все это выглядело не вполне нормально: Советский Союз с его разрушенной хозяйственной ин­фраструктурой, с его людскими потерями и демографическими «ды­рами», недоеданием и просто голодом в больших регионах, физиче­ски истощенным населением подталкивал себя к полному обескров­ливанию и банкротству, втягиваясь в соревнование, которое он не мог выиграть по причине выявившегося в годы войны отставания в высоких технологиях и кадрах промышленности18. Любое другое предположение выглядело бы наивным. На «Манхэттенский проект» работал научный потенциал, по крайней мере, трех стран (США, Англии, Канады), интернациональный состав ведущих исследовате­лей мирового класса плюс неограниченные финансовые ресурсы и гигантская индустриальная база19. Советский Союз мог рассчитывать только на собственные силы, энтузиазм и долготерпение народа. По большей части, анализ разведывательных центров и специальных исследовательских групп, занятых изучением ресурсного обеспечения и тенденций на перспективу, давал в принципе один и тот же ре­зультат: Москва не в состоянии серьезно думать о достижении па­ритета с США в такой наиболее технологически продвинутой и эко­номически неподъемной сфере новейших вооружений, какой явля­ется сфера атомных вооружений. Зависимость планов Сталина в отношении восстановления разрушенного войной хозяйства и транс­портной инфраструктуры СССР от помощи Запада (и прежде всего США) выглядела абсолютной. В масштабе реального времени дли­тельностью в 15—20 лет именно этот фактор рассматривался факти­чески в качестве ведущего при определении линии поведения во взаимодействии с Советским Союзом20. Наряду с атомной бомбой. Мы ниже вернемся к особенностям морально-психологической обстановки в Советском Союзе в первые месяцы после войны; здесь же заметим, что корень ошибки вашингтонских аналитиков крылся в непонимании природы конвергенции причины и следствия, если речь идет об общественном явлении или процессе. Личностный мо­мент (фигура Сталина) актуализировался благодаря бессознательной воле народа, несущего где-то на уровне инстинкта, как справедли­во писал Г. Померанц, след ненависти21 и, добавим, неостывшую способность взирать стоически на любую угрозу извне. Среди дру­гих мотивов, которые водили пером академиков С. И. Вавилова, А. Ф. Иоффе, Н. Н. Семенова и А. Н. Фрумкина, подписавших в 1947 г. открытое письмо-отповедь Альберту Эйнштейну, призывавше­му серьезно оценить новую ситуацию в связи с появлением атомной бомбы, наряду с подчинением воле «инстанций», можно назвать и этот фаталистический синдром бесстрашия, подкрепленный пат­риотическим чувством22 . Мысль о том, что игра на военном превос­ходстве затронет болевые точки общественной психологии советско­го народа в целом и вызовет протестную реакцию, беспокоила не­которых американских политиков, но ей не придавали серьезного значения.

Идея достижения прочного мирового порядка на базе консенсу­са держав-победительниц, перестройки международных экономиче­ских связей по американскому «проекту», а также (абсолютно непре­менное условие) сплочения мирового сообщества под эгидой меж­дународной организации безопасности, способной противостоять любой агрессивности, широко обсуждаемая в Белом доме и государ­ственном департаменте США в 1941—1945 гг., оказывала серьезное влияние на выработку прагматичного подхода американских поли­тиков к советско-американским отношениям, занимавшихся плани­рованием внешней политики США непосредственно в контакте с Рузвельтом и в русле его интенций. Однако их преемники в новой администрации Трумэна, не порывая поначалу с этим подходом, переставили многие акценты сразу же после удачных испытаний атомного оружия в Аламагордо в июле 1945 г. Но и те и другие, проповедуя ведущее значение фактора американской превосходящей мощи в послевоенной реконструкции, оказались не способны пред­видеть эффект попранного величия, отнятой у СССР уверенности в безоговорочности Победы. В Вашингтоне, проводившем в последний путь Рузвельта (это констатируют многие исследователи), никого по-настоящему не интересовало, как отзовется на моральном состоянии советских людей внезапно появившееся на горизонте грозовое об­лако, готовое пролиться радиоактивным дождем.

Этим во многом объясняется то, что в период Потсдама и после дебаты по вопросу о роли атомной бомбы в послевоенных советско-американских отношениях в Белом доме и конгрессе США велись преимущественно в плоскости силового противостояния, в контек­сте исключительно глобальной проблематики и в целом в оптими­стическом ключе23. Факт капитуляции Японии после атомных бом­бардировок подсказывал наиболее вероятную реакцию Кремля. От­сюда выдвигалась триединая задача: ликвидация вакуума власти в буферных зонах между коммунизмом и западными центрами демок­ратии, путем приведения к управлению поборников западных цен­ностей, сдерживание, размягчение советской системы и понуждение Кремля к переговорам по пересмотру Ялтинских и Потсдамских со­глашений, в том числе и по германскому вопросу. Однако ответ со­ветских руководителей на американскую атомную монополию воп­реки ожиданиям явил собой пример тактики (или стратегии), как будто намеренно ведущей к положению, которое некоторые амери­канские аналитики называют чисто «патовым без взаимодействия» (non-cooperative stalemate)24. В отдельных случаях она могла выгля­деть опасно провокационным образом, хотя нельзя утверждать, что в этом выражалась суть дела. В дипломатии форма часто не соответствует содержанию. Мотивация же Сталина могла иметь как яв­ные, так и скрытые источники, причем последние сочетали в себе элементы силы и элементы имитации силы; возможно, продуманный едва ли не до мелочей долгосрочный план действия и чисто сию­минутные побуждения, продиктованные нервозностью, сверхмерной подозрительностью, столь типичными качествами Сталина25, или чем-то другим, вообще необъяснимым.

Нет ничего удивительного, что до самого последнего времени мно­гие авторы утверждали, что еще слишком рано судить основательно о политике Сталина во многих оберегаемых от «посторонних глаз» сферах и, в частности, в атомном вопросе, поскольку архивные ма­териалы соответствующих государственных учреждений и ведомств долгое время оставались закрытыми для исследователей; известные же нам по воспоминаниям (не очень многочисленным) отдельные его высказывания фрагментарны и порой напоминают апокрифы, рож­денные в головах немногих людей (ученых, управленцев и военных) под влиянием каких-то позднейших событий, в силу амбиций неофи­тов или просто желания выглядеть осведомленным в ходе обществен­ной полемики. Полноценного архивного фонда Сталина, строго го­воря, не существует26. Это сознается многими. Например, известный американский исследователь Мелвин Леффлер вообще скептически оценивает способность современников дать убедительную трактовку сталинского поведения. «Исследователи, — пишет он, — остаются без четкого представления о целях и побуждениях Сталина после Второй мировой войны»27. Дэвид Холоуэй, историк, давший во многом но­ваторское по своему характеру и значению исследование по истории советского атомного проекта, также очень осторожен в своих утвер­ждениях. «Огромный массив новых материалов, — пишет он в предис­ловии к своей книге «Сталин и бомба», — стал доступен для исследо­вателей в процессе моей работы над книгой... Все эти материалы ис­ключительно полезны, но они остаются, к сожалению, недостаточными по сравнению с теми источниками, которые имеет в своем распоряже­нии историк, изучающий атомную политику США и Англии. Я имел возможность работать в российских архивах, но некоторые из наибо­лее важных материалов все еще закрыты. Фонды главных ведомств, определявших атомную политику СССР, еще недоступны»28. Так было еще пару лет назад.

Время внесло определенные коррективы в познавательную ситу­ацию. Бесспорно, имеющиеся источники все еще неполны, часто фрагментарны и, строго говоря, не без умысла дезорганизованы. Но они уже сегодня обеспечивают существенный информационный за­дел, позволяющий выйти за пределы «традиционных» сюжетов, ко­торые составили стандартный набор тем для первых работ по исто­рии советского атомного оружия и атомной политики Сталина. По­явление в последнее время первых томов документальной серии по истории советского атомного проекта (САП) расширяет этот задел, открывая новые горизонты29. Оказались существенно раздвинутыми границы исследовательского поиска. Многие важные детали и обсто­ятельства остаются еще невыясненными и, пожалуй, останутся таковыми навсегда. Однако исследователи получают все больше мате­риалов для реконструкции широкого исторического и социально-психологического фона, на котором так ярко проявилась связь кон­фликтной ментальности (или, если употребить термин С. Кара-Мур­зы, некогерентности мышления) послевоенного поколения с внезапно обрушившимися на мировое сообщество реальными угро­зами ядерной эры.

Хорошо известно сталинское всевмешательство, однако следует сказать, что по причинам, только ему известным (не исключено, что с целью не допустить ни малейших шансов для утечек с откровени­ями о его позиции по проблемам атомной безопасности СССР), Сталин провел лишь одно совещание в Кремле с участием ведущих ученых-ядерщиков, кроме приема И. В. Курчатова 25 января 1946 г.30 Оно состоялось 9 января 1947 г. Еще одно, которое было иниции­ровано Л. П. Берией в начале февраля 1948 г. с предложением за­слушать отчет о проведенных в 1947 г. работах и о программе работ на 1948 г. в области использования атомной энергии, так и не со­стоялось31. И дело здесь совсем не в чувстве какой-то внутренней безопасности и самоуспокоенности, проснувшихся в Сталине после войны, «когда ушли в прошлое все страхи за страну, за власть, за себя...»32 Может быть, как раз все наоборот. Умонастроения, помра­чения и фобии Сталина имели под собой более сложную мотивацию, включая и психопатологический фактор. Более достоверным пред­ставляются типичные для него уход в себя, внутренняя замкнутость при обдумывании свалившейся внезапно трудноразрешимой задачи, которая требовала абсолютно неординарных решений. От их реали­зации зависело очень многое, практически даже все: сохранение Советским Союзом завоеванных позиций в триумвирате великих держав-победительниц или обвальная утрата их, превращение в не­мощного, страдающего от дисфункции жизненно важных органов колосса, отягощенного к тому же взятыми на себя внешними обя­зательствами.

Хотя мы все еще не имеем точного знания, что произошло в Кремле сразу же после «исторического» разговора между Сталиным и Трумэном в Потсдаме 23 июля 1945 г. и последовавших бомбарди­ровок Хиросимы и Нагасаки, сегодня ясно, что одни версии долж­ны быть отброшены, а другие, как более вероятные, занять их мес­то. Так, нельзя сказать, как это делает Д. Холоуэй, что известие о бомбе застало Сталина врасплох. Четыре года подготовительных ра-. бот над САП (1941—1945 гг.) прошли с его «участием», о чем свиде­тельствуют многочисленные документы. Советского лидера могло удивить другое: стремление Трумэна выставить его, Сталина, неудач­ником и простофилей, положившим миллионы жизней и оказав­шимся в конечном итоге в проигрыше, наподобие нерасчетливого игрока, пришедшего к эндшпилю без тяжелых фигур и без шансов вырвать инициативу у противника, имеющего, по крайней мере, две проходные пешки. Еще более надуманной звучит мысль о том, что источником «дремучести» Сталина являлось его недоверие к совет­ским ученым и их «фантазиям» и, наконец, его скаредность Шейлока33. Как раз напротив: и в подборе научных и руководящих кад­ров для САП, и в финансировании работ Сталин показывал образ­цы оперативности, деловитости, широкого государственного мышле­ния и (когда считал нужным) толерантности34.

Замешательство кремлевских лидеров, осознавших серьезность последствий случившегося и испытавших уже нечто вроде унижения фактом приостановки Трумэном ленд-лиза в мае 1945 г.35, в извест­ной мере отражало те первые разочарования миром, испытанные большими массами советских людей, увидевших в кадрах докумен­тальной кинохроники о последствиях бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, а также об испытаниях на атолле Бикини прообраз буду­щей войны. К ней страна была не готова, несмотря на самую высо­кую оценку Красной Армии и полководческих талантов ее марша­лов, в том числе и в западной печати. Наступала новая эра в воо­ружениях, которая подрывала убедительность тезиса о неизбежности империалистических войн, близком крахе капитализма и непобеди­мости социализма. Проядерная риторика политических деятелей США, обнародованные расчеты военных специалистов США и Ан­глии ставили под вопрос научно (с точки зрения сталинской кон­цепции мирового развития) выстроенную картину изменения соот­ношения сил на мировой арене, а опубликованные весной и летом 1946 г. в США откровенные комментарии критиков решения Трумэ­на об атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки делали абсо­лютно ясным — это был прямой вызов России36. «Апокалиптический вид атомного взрыва и грибовидного облака, — пишет автор книги об испытаниях на Бикини (1946г.), — обернулся неизгладимым ожо­гом в сознании людей»37. Это сказано об американской публике. Звуком метронома картина разрушений, оставленных в Хиросиме и Нагасаки, донеслась и до Советского Союза. На этом мрачном фоне Кремль, избегая говорить о том, что «за горизонтом», возвестил о «ликвидации капиталистического окружения». Но какова была мера этой победы, если главный удар противника следовало ожидать те­перь с воздуха?

Правительство вынуждено было на ходу менять цели и приори­теты, в том числе и в пропаганде. Делалось это в режиме чрез­вычайщины с применением всего арсенала средств и методов, оп­робованных в период войн — Второй мировой и гражданской. Мы говорим, в частности, о принципе «милитаризации труда». Фак­тически страна вновь объявлялась на осадном положении, ее воз­вращали к героическим временам. Молниеносно сложилась сис­тема «шарашек» — сплав науки, тюремного барака и дарового тру­да. С полной нагрузкой, как и в годы индустриализации заработал репрессивный аппарат НКВД, обеспечивающий объекты САП под­невольной рабочей силой — «спецпереселенцами», а частично и высококвалифицированными научными кадрами. Так, в знамени­той Лаборатории «Б», проводившей исследования по радиобиоло­гии (основана в 1946 г. на Урале), долгое время работали крупные специалисты-заключенные и среди них Н. В. Тимофеев-Рессовский, С. А. Вознесенский, Е. Л. Певзнер и др.38

Первый признак возвращения (без расставания) к сверхиндустри­ализации обнаружил себя 19 августа 1945 г., когда в советской печа­ти был обнародован очередной пятилетний план. Истерзанному вой­ной советскому народу предстояло, засучив рукава и не мешкая, приступить к осуществлению грандиозной программы роста про­мышленного потенциала на качественно новой базе вместе с восста­новлением (в кратчайшие сроки) разрушенных войной территорий39. Никакой передышки в жестких пределах установленных сверху сро­ков. Как само собой разумеющееся провозглашалась высочайшая готовность к самопожертвованию. Поставленные цели не допуска­ли иного подхода. Хранивший молчание Сталин, по-видимому, хо­тел подчеркнуть тем самым абсолютную неизбежность нового са­моограничения в силу давления не требующих объяснения обстоя­тельств и возникшей новой грандиозной по масштабу внешней угрозы. После Парада Победы Сталин не показывался на публике, но весь комплекс сильнейшего негодования, оскорбленного достоинства и черствости к насущным, чисто житейским нуждам людей обозна­чался в категорических указаниях, направленных им В. М. Молотову в связи с работой лондонской сессии Совета министров иностранных дел в сентябре 1945 г. Требование проявлять «полную непреклонность» в переговорах с союзниками звучало рефреном в каждом абзаце его посланий40.

Параллельно в чрезвычайном порядке принимается ряд мер, ко­торые, в сущности, превращали страну в один большой укрепрай-он. Мобилизационный характер этих чрезвычайных мер с исчерпы­вающей полнотой выявило постановление ГОКО № 9887сс/оп «О Специальном комитете при ГОКО» от 20 августа 1945 г. В нем речь шла о развертывании работ по использованию «внутриатом­ной энергии урана», разработке и производству атомной бомбы. Заключительный 13-й пункт постановления ставил последнюю точ­ку на этом плане стратегического разворота всего государственно­го корабля, легшего на новый курс, минуя заход в гавань для ка­питального ремонта и рекреации команды после смертельно опас­ного плавания в штормовом море. «Поручить т. Берия, — говорилось в нем, — принять меры к организации закордонной разведыватель­ной работы по получению более полной технической и экономичес­кой информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, проводимой органами разведки (НКГБ, РУКА и др.)»41.

По смыслу постановления и сопутствующих ему документов, от­ставание от Запада надлежало преодолеть в кратчайший срок, не считаясь ни с чем и создавая в стране уверенность, что любые жерт­вы не напрасны, поскольку избавляют ее от страха оказаться неза­щищенной от вполне вероятных и фактически неизбежных атомных ударов хорошо известного противника, сделавшего ставку на подав­ление воли народа и внезапность, предопределившую участь Хиро­симы и Нагасаки. Важной вехой в оформлении правительственной политики в этой ставшей безоговорочно приоритетной сфере его деятельности стал день 7 ноября 1945 г., день первого в мирных условиях празднования 28-й годовщины Октябрьской революции. С докладом выступил министр иностранных дел Молотов, и факти­чески его речь была ответом на заявление президента США Трумэ­на от 27 октября того же года, в котором президент, нечувствитель­ный к уязвленному самолюбию народа СССР, народа-победителя, повторил свои сделанные ранее заявления о том, что Америка со­хранит монополию на атомное оружие и секрет его производства до той поры, пока его применение не будет запрещено под эффектив­ным контролем42. В связи с этим Молотов дал ясно понять, что Кремль будет проводить политику абсолютно симметричную той, которую проводят Соединенные Штаты и которая не уронит его репутации в глазах народа, свыкшегося с мыслью о своей несокру­шимости и научно-техническом гении. Сделав намек на мало кому тогда известную беседу Трумэна со Сталиным в Потсдаме в июле 1945 г., он заявил уже напрямик, что было бы ошибкой пытаться кому-либо использовать атомную бомбу в качестве средства давле­ния в международной политике. Молотов (не без умысла, очевид­но, заочно солидаризируясь с позицией ряда видных западных уче­ных-физиков, таких, как Н. Бор, Л. Сциллард и др.) утверждал, что ни один технический секрет долго не может оставаться исключитель­но достоянием какой-либо одной страны или группы стран. С пе­реходом к миру, продолжал он, «мы будем иметь атомную энергию и много других вещей у нас в стране»43.

Задним числом многим кажется уместным поставить вопрос о том, не было ли это всего лишь игрой в опасность, легко оправдан­ной в глазах поколения советских людей, застигнутых врасплох ве­роломным нападением Гитлера на Советский Союз 22 июня 1941 г.? Или, напротив, угроза третьей мировой войны с применением ору­жия массового уничтожения, которого у Советского Союза не было, представлялась реальной или почти реальной и на верхних, и на нижних этажах советской общественной структуры? Споры на эту тему могут длиться бесконечно, но если чего-то стоят аргументы, опирающиеся на закон повторяемости в истории конфликтных си­туаций, то вполне подходящим в этом смысле может служить Ка­рибский кризис октября—ноября 1961 г. О том же, как современни­ки воспринимали степень вероятности возникновения военного столкновения с применением одной из сторон атомного оружия за 10—15 лет до силового противоборства вокруг Кубы, убедительно сказано в мемуарах А. Д. Сахарова44. Не будет ли кощунством в свя­зи с этим говорить о недалекости и об атавизме политического трез-вомыслия у сотен и. тысяч советских ученых, инженеров и рабочих в закрытых НИИ, атомградах, в «шарашках» и на рудниках, кото­рые трудились во имя одной цели — создать оружие (и дать его в руки Сталина), способное нейтрализовать военное превосходство США или по крайней мере отбить охоту им воспользоваться в по­рядке предупредительной меры из-за опасения увидеть на Рейне советские танки?

Сталин и его «военный эшелон» демонстрировали завидную не­возмутимость, в которой можно усмотреть чисто пропагандистские цели поддержания престижа военной мощи Советского Союза в гла­зах его зарубежных союзников и нежелание признать несоответствие картины будущего мира той законосообразной логике, которая не допускает разрыва времени, а тем более предположения конца. Была и оборотная сторона медали: вновь возникшее пугающее ощущение небезопасности, растущее по мере того, как приходило невольное осознание всех рисков новой ситуации в мире. Инстинкт самосо­хранения — могучее чувство — заставлял учащаться пульс. Но он пробуждал и внутренние силы к сопротивлению, приводил в движе­ние способности и волю нации в целом ответить на новый смертель­ный вызов, который с абсолютной ясностью, казалось, просчитывал­ся в невообразимых для человеческого понимания цифрах жертв атомных бомбардировок, погибших «на месте» и умерших на боль­ничных койках вследствие психических расстройств и множествен­ных побочных заболеваний. «Страх новой атомной войны затмил все остальное», — вспоминал близкий сотрудник И. В. Курчатова про­фессор Головин45.

В обстановке праздничных салютов, ажиотажа вокруг дипломати­ческих инициатив Кремля в области создания нового, более спра­ведливого миропорядка, оптимистических прогнозов партийной пе­чати в отношении будущего страны трудно объяснимой оказалась для многих наблюдателей важная черта послевоенного советского быта, которую такой знаток русского характера, как В. В. Шульгин, отнес к озлобленности и раздражительности. Признавая всю труд­ность в понимании корней этого явления46, известный русский об­щественный деятель, политик и писатель усматривал в нем, однако, прежде всего знак, код, клик времени. В очерке-исповеди, написан­ном в 1958 г., он писал: «...есть нечто, что выше моей осведомлен­ности и понимания. И это вот что.

При несомненном для меня добродушии русского народа, отку­да эта в нем злобность?

То и другое, добродушие и злобность, ощущается мною постоян­но и одновременно. И совместить это в логическом построении можно, по крайней мере, если бы дело шло об отдельной личнос­ти, только так.

Вот добрый человек, но его чем-то очень рассердили, и он вре­менно злой.

Русский народ часто называют медведем. Может быть, и это мет­ко. Медведь — добродушный зверь. Но сердить его не следует.

Чем же рассержен в настоящее время наш русский медведь? Ска­зать по чести, я не знаю. И мои следующие предположения будут под знаком «может быть». Может быть так, а может быть иначе.

Прежде всего я должен уточнить. Советские люди не злы, а раздражены. Злость — это состояние более стойкое, так сказать, природное. Раздражение — вещь как бы наносная, основной натуре противная, легче проходящая. Злой тверд в злобных чувствах, раз­драженный, но добрый, в основе своей отходчив.

Раздраженные советские люди отходчивы. Но чем же они раздра­жены, еще точнее сказать, почему они стали так раздражены?

Может ли целый народ стать раздражительным? Может. Если причины, вызывающие раздражительность, действовали и продолжа­ют действовать на всех. Были ли такие причины? Были»47.

Здесь прервем эту длинную цитату, сказав, что Шульгин главную беду видел в войне 1941—1945 гг. и ее последствиях. Но вот вопрос: в какую сторону было направлено это раздражение? Вовнутрь или вовне? Больше всего — вовне, ибо — воспользуемся вновь суждени­ем другого крупнейшего русского публициста и философа культуры Г. П. Федотова, писавшего в опубликованном в 1945 г. очерке «Рос­сия и свобода», что победоносный конец войны «бесспорно укреп­ляет режим (советскую власть. — В. М.), доказывая путем проверки на полях битв его военное превосходство перед слабостью демокра­тии»48. Свое доказало неоспоримое превосходство перед чужим. Рас­ставание с этим стереотипом должно было занять период жизни целого поколения. Добавим: в условиях неспешного эволюционно­го хода событий и незатрудненного культурного общения с Западом. И то и другое оказалось недостижимым.

Не было плавного перетекания в состояние нового противобор­ства. Оно пришло внезапно, на следующий день после Победы. Странно, что многие современные исследователи обходят этот фак­тор, уделяя главное внимание явлению «декабризма» в советском обществе в результате расширения знаний о Западе в 1945 г.49 Недо­умение, раздражение и негодование (порой даже не вполне осознан­ное) таким «сюрпризом» на уровне массового сознания стали фак­тором повседневной жизни. Еще ощутимее был удар по тому, что Ницше называл «волей к власти». Для Сталина она давно была ос­новополагающей чертой сущего, а коль скоро так, она не могла быть властью убывающей, распадающейся, деградирующей. И в самом своем существе, и в пространственно-геостратегическом отношении она должна была возрастать, постоянно превышать самоё себя, под­ниматься со ступени на ступень, расширять «зону» своего силового и идеологического воздействия. Вот почему для Сталина появление контрсилы с «победоносным оружием», решительно заявившей свои претензии на универсализм «американского пути» и международные полицейские функции, явилось не только постановкой под вопрос каких-то идеологических постулатов и политических планов, но и угрозой обезличивания прежде всего его власти, ее выхолащивания и обесценения.

Бессильный сразу же противопоставить что-либо реальное этой неожиданно обрушившейся напасти, Сталин в своей линии поведе­ния совмещает и тревогу (может, и что-то посерьезнее) перед неиз­вестностью, и одновременно искусно отыгранное публично опровер­жение этих опасений, беря еще один беспроцентный кредит дове­рия у народа, поверившего в его политический гений. Ошибка Запада состояла в том, что неуспех своей атомной дипломатии (упор­ное нежелание Сталина идти на компромисс) он приписал особой внушаемости советских людей. Между тем причина, по своему зна­чению более важная, заключалась в том, что Сталин находил оправ­дание безальтернативно жесткому варианту отношений с западным «атомным клубом» в разбуженном вновь возмущении советских лю­дей недружелюбием вчерашних союзников («они хотят украсть у нас победу, вооружить Германию и окружить вновь «санитарным кордо­ном.»).

 В одном из писем А. В. Луначарскому в августе 1920г. В. Г. Ко­роленко заметил, что «славянская натура» народа России мягче англосаксонской50, упомянув при этом о врожденной черте — не­достатке поведенческой (добавим — и правовой) культуры, рациональ­ной саморефлексии, неумении управлять эмоциями и контролировать иx. Складывается впечатление, что Сталин понимал: данное обстоя­тельство дает ему существенное преимущество в контрпропагандист­ской кампании, позволявшей добиваться успеха без особых усилий. Фактически можно было и не прибегать к штампам принудительно­го мышления, которые выставляли дядю Сэма примером бездушия и жестокости. Американцы сами позаботились об этом, безостановоч­но наращивая свои ядерные стратегические силы51 и параллельно уси­ливая кампанию устрашения. Причем, казалось, никто при этом в Вашингтоне не был озабочен плачевно низким ее уровнем, порой оборачивающимся вульгарным бахвальством и вызывающим бряца­нием новейшим оружием массового уничтожения52. Даже среди союзников США такая политика вызывала признаки психической подавленности.

Переход на язык угроз впервые в истории принимал высокотехно­логический характер. Одно за другим следовали предназначенные для устрашения вероятного противника заявления об оружии нового по­коления, вобравшего в себя передовые научные достижения и дела­ющего сопротивление бесполезным, а войну скоротечной53. Ряд сто­ронников реальной политики среди высокопоставленных служащих дипломатического ведомства США (Дж. Кеннан) критически отнес­лись к силовым воздействиям на Москву, полагая, что они способны повредить самим Соединенным Штатам. В этом была немалая доля истины. К тому же объективно эти обмены словесными ударами не позволяли Кремлю почивать на лаврах. Молчаливо здесь была при­знана важная особенность времени: для СССР стало невозможно ве­сти исторический спор с Америкой на одном лишь голом энтузиазме «передовой идеологии» или козыряя данными об обычных вооруже­ниях. Но коль скоро так — в стране неминуемо должна была быть допущена какая-то степень интеллектуальной свободы для научно-технической интеллигенции, тем более что в годы войны она превра­тилась в важнейшую составляющую ВПК, прямо заинтересованную в огромных государственных заказах и зависимую от ее представите­лей54. ВПК и ставший его главной составной частью атомный проект во всех своих разветвлениях сотворили некую мощную корпорацию, профессионально, политически и морально причастную к тому дип­ломатическому контрманевру, который Сталин решил совершить в ответ на болезненный удар по национальному достоинству победив­шего советского народа и по его (Сталина) собственному самолюбию вчерашними союзниками по антифашизму еще до того, как просох­ли чернила под Ялтинскими и Потсдамскими соглашениями.

В бескомпромиссном пылу А. И. Солженицын в ряде своих пуб­лицистических выступлений утверждал, что именно так «центровая образованщина» или, точнее, часть ее — научно-техническая интел­лигенция — преступно-увлеченно отдавалась «вещественному укреп­лению лжи», создавая новейшее оружие. Назвав элиту советской научно-технической интеллигенции «высокомерным, мелким и бес­плодным племенем гигантов»55, писатель изобразил ее оплотом со­ветского «империализма»56. Нет смысла спорить об адекватности рефлексии прошлого у писателя, живущего с незаживающей раной, важнее всего признание им поглощенности креативного слоя совет­ской научно-технической интеллигенции этой «безобидной» и одно­временно «страшной» (по мнению Солженицына) деятельностью. Массовое вовлечение научно-исследовательских и инженерных кад­ров в САП (по большей части добровольное), их энтузиазм и опти­мизм также говорили сами за себя57. Именно эти качества, как спра­ведливо пишет Г. Горелик, помогали во многих случаях преодолевать «ощущение безнадежности»58.

Существовавшая всегда, но вновь обострившаяся поляризация в мире — наследие всей истории — поставила ученых СССР перед нравственной проблемой выбора, и он был сделан фактически без колебаний. Заметим: речь в данном случае должна идти не о зашо-ренности, замутненности мышления, а об особом его складе. Головин находил, что его сердцевиной был страх за жизнь свою и соотече­ственников. В. П. Визгин дает еще более общее объяснение: в СССР ядерный этос формировался в разгар Великой Отечественной войны, что придало ему четко выраженный военный характер. Он пишет: «Окончание войны с Германией не сняло напряжения, а атомная бом­бардировка Хиросимы и Нагасаки американцами продемонстрирова­ла ужасную мощь ядерного оружия и создала новый мощный стимул в реализации САП: ликвидировать американскую ядерную монопо­лию, чреватую перерастанием начавшейся вскоре «холодной войны» в ядерную войну. Ученые в еще большей степени становятся «солда­тами без формы»59. Готовность рисковать, если нужно, своей жизнью, как это было в ряде случаев с И. В. Курчатовым, К. М. Щелкиным, Б. А. Никитиным и другими, — свидетельство точности этого срав­нения. Разговоры в пацифистском духе были не приняты в этой сре­де. Академик А. Е. Шилов в своих кратких воспоминаниях о Н. Н. Се­менове, выдающемся советском ученом, принимавшем участие в САП, говоря об убеждениях ученых поколения, воспитанного в со­ветских условиях, употребляет термин «конформизм»60. В свою оче­редь, П. Е. Рубинин в своих воспоминаниях о П. Л. Капице, ближай­шем друге Н. Н. Семенова, пишет, что взрыв атомной бомбы над Хиросимой потряс Капицу. Твердое понимание того, что Япония в этот момент готова была капитулировать, делало однозначным вывод: целью американцев было устрашение СССР. Вторая бомба, разрушив­шая Нагасаки, наталкивала и на более мрачные мысли61. Отказ Ка­пицы от участия в создании атомной бомбы не был основан на мо­тивах политического характера62. «Нетипичный» случай с Л. Д. Лан­дау, не скрывавшим вынужденный характер своего участия в атомном проекте, пожалуй, только подтверждает общий вывод, сделанный А. Д. Сахаровым, о чем было сказано выше63.

Сам Сталин хранил молчание до 9 февраля 1946 г., избегая говорить не только об атомной проблеме, но и вообще на внешнеполитические темы, демонстрируя всему миру, своей стране и несколько расслабив­шемуся собственному окружению примерные выдержку и презрение к миражам либерализации внешней политики. Между тем в советской печати была поднята кампания по обсуждению проблемы войны и мира. Участились высказывания в том духе, что мировые конфликты не разрешены победой над фашизмом. Косвенно эта дискуссия отобра­жала ход мыслей самого Сталина; примечательно вместе с тем, что, толкуя о противоречиях империализма и неизбежности военных кон­фликтов, участники этой своеобразной дискуссии не увязывали угрозу новой войны напрямую с советско-американскими отношениями, хотя и было предостаточно упоминаний о «пропаганде» войны между глав­ными союзниками по антигитлеровской коалиции в речах и заявлени­ях воинствующих адвокатов антисоветизма среди «реакционеров» в США. Важная речь 9 февраля 1946 г. как бы подводила итог этой дис­куссии: в ней конкретизировалось понимание мировой ситуации и со­держался тезис о том, что раскручивание военной опасности империа­листическими блоками может вовлечь в мировой конфликт Советский Союз и страны народной демократии64.

Совершенно необоснованно в теоретических изысках сталинской аргументации западный истеблишмент немедленно обнаружил откры­тую угрозу втянуть человечество в третью мировую войну с целью по­кончить с «остатками» империализма. Первопричиной всех этих при­зывов к бдительности была замкнутая на внутренних задачах идея: под­нять способность советских людей к самопожертвованию в преддверии новых перемен и «больших скачков», сделать их равнодушно-спокой­ными к соблазнам комфортной жизни, многими ассоциированной со странами Запада, и невосприимчивыми к «чуждым» ценностям капи­тализма. Что, однако, казалось бы, подтверждало догадки западных аналитиков, так это отказ Сталина от привычной все еще «дружествен­ной» союзнической терминологии и использование им вокабуляра ино­го рода и, в частности, терминов «два лагеря», «две системы», возвра­щающих в эпоху III Интернационала. За всем этим усмотрели намере­ние взять курс на силовое противоборство с противниками коммунизма и советской системы с целью установления «тоталитарного контроля» над миром. Ответ последовал незамедлительно в виде согласованной с руководством США речи У. Черчилля о «железном занавесе» в провин­циальном миссурийском колледже перед пестрым составом слушателей 5 марта 1946 г. Председательствовал на встрече американцев с отстав­ным английским премьером президент США Г. Трумэн.

 

*    *    *

 

В Кремле речь Черчилля в Фултоне скорее всего читали с кон­ца, т. е. с той его части, где сэр Уинстон говорил о том, что «рус­ские друзья и союзники» уважают только язык силы. Один пассаж приковывал к себе самое пристальное внимание: в нем излагались доводы в пользу необходимости сохранения всей секретной инфор­мации об атомной бомбе в одних руках — в руках Соединенных Штатов. Черчилль решительно отклонил критику тех, кто настаивал на расширении клуба «атомных держав» и интернациональном конт­роле. Сталин наверняка усмотрел в этом личное оскорбление. Самое же главное, пожалуй, состояло в том, что, испытывая по обыкнове­нию сильнейшую идиосинкразию по отношению к Черчиллю, Ста­лин легко мог услышать в его словах прямую угрозу применения к Советскому Союзу «атомных санкций». Ко всему прочему, чтение речи переносило кремлевских руководителей в, казалось бы, остав­шуюся позади эпоху ультиматумов и неравноправия по принципу «нации правильные и нации неправильные». Логически совершен­ный, изысканный слог Черчилля настолько выпукло доносил смысл его назиданий западной публике и предупреждений Кремлю, что всякие инотолкования попросту исключались:

«Было бы... неверно и неосторожно вверить секретные сведения об атомной бомбе и ее производстве, которыми владеют сейчас Со­единенные Штаты, Великобритания и Канада, Организации Объе­диненных Наций, все еще переживающей пору младенчества. Было бы преступным безумием предоставить их воле случая в условиях все еще разделенного и наэлектризованного мира.

Ни один человек в какой угодно стране не стал хуже спать от того, что эти сведения, методы производства и соответствующие сырьевые материалы находятся в настоящее время преимуществен­но в руках США. Я не думаю, что мы сохраним свой сон таким же безмятежным, если данная ситуация изменится и какое-то комму­нистическое или неофашистское государство монополизирует на какое-то время весь этот смертоносный арсенал. Страх перед этой перспективой — и только он — в состоянии стать средством для навязывания тоталитарной системы демократическому сообществу, последствия чего трудно себе даже представить. Всевышний своей волей распорядился, чтобы это не случилось, и сейчас мы распола­гаем передышкой до того, как столкнемся с кошмаром атомного противостояния, но даже после этого, если мы не будем тратить время понапрасну, мы будем обладать столь значительным превос­ходством, что окажем эффективное сдерживающее воздействие на попытку других обрушить на нас весь этот ужас или угрожать нам осуществить его на деле»65.

Речь Черчилля в целом даже в Англии вызвала весьма сдержан­ную (скорее даже неблагоприятную) реакцию66. Причем такой при­ем был характерен для обеих крупнейших политических партий — правящей лейбористской и оппозиционной консервативной. Черчил­ля подвела изящная словесность. Блистательный слог речи сделал ее еще и событием чисто литературным, что приковало к ней допол­нительное внимание, подогрело страсти, не оставив никого равно­душным. Что касается полузабытого всеми последующими поколе­ниями историков фрагмента о принуждении к миру тоталитарных режимов посредством удержания их в состоянии технологического анабиоза и диспаритета в атомных вооружениях, то он только рез­ко ухудшил общую ситуацию, позволив Сталину сформулировать сильнейшие контраргументы. Кремлевский вождь не замедлил их высказать, найдя в фултоновском шоу наличие множества очевид­ных угроз — от намерения развернуть широкомасштабную пропаган­дистскую войну против коммунизма до нанесения превентивных атомных ударов по городам СССР.

Сталин тактически верно построил свой дипломатический кон-трход, сделав ударение на маниакальной приверженности новоявлен­ных поджигателей войны идее разъединения человечества, стояще­го лицом к лицу с возможностью суицида. В итоге он оказался един­ственным из мировых лидеров, фактически осудивших войну с применением атомного оружия. Недипломатический язык сталинс­кого интервью (10 марта 1946 г.) увеличил число сторонников тех, кто видел в черчиллевском требовании сберечь секрет атомной бом­бы чистый шантаж или даже моральную санкцию повторения Хи­росимы67. Внимавшие Сталину с почти безграничным доверием со­ветские люди имели полное право благодарить судьбу, отдавшую под контроль Кремля огромное пространство — территорию собственно Советского Союза в границах 1945 г. плюс восточноевропейский ре­гион. Пространство становилось главным козырем в борьбе за вы­живание в эвентуально почти неизбежной третьей мировой (атом­ной) войне, оно давало главный ресурс надежности, его следовало удерживать любой ценой.

Может быть, в Кремле, как утверждает Д. Холоуэй, не верили в вероятность атомной войны68. Очень даже может быть. Но в круп­ных городах (и прежде всего в Москве) строились специальные со­оружения-укрытия для правительственных учреждений и населения, явно призванные смягчить последствия атомного удара. Разумеется, ни о какой симуляции страха говорить не приходится. Пейзаж пос­ле битвы способен был вселить в любого самые мрачные предчув­ствия. Лежащие в руинах Хиросима и Нагасаки, испытания атомных бомб на атоллах Бикини (1946) и Эниветок (1948), работающие в США уже на полную мощность в непрерывном режиме предприя­тия по производству атомного оружия, систематическое пополнение его арсенала69, фантастические (для своего времени) и последователь­но возраставшие финансовые ассигнования на исследования и но­вые типы атомного оружия нельзя было принять за дружеские жес­ты70. Тема атомной войны становилась чем-то повседневно привыч­ной, заставляя верить в возможность благоприятного исхода лишь при осуществлении воли и верховной мудрости вождя. Культ лич­ности получил основательную подпорку.

Беспрецедентная по своим масштабам катастрофичность гряду­щей «новой войны» доходила до сознания советских людей разны­ми путями и, как это ни странно, главным образом, посредством американских источников. В США широкие масштабы приняло со­чинительство сценариев глобального конфликта с непременным «русским началом» и сокрушительным ударом возмездия со сторо­ны Америки. Всех перещеголяли генералы ВВС, обеспокоенные сокрашением финансирования на «летучую» составляющую вооружен­ных сил. Уже в августе—ноябре 1945 г., замалчивая сведения о реаль­ном состоянии советских ВВС, высокие военные чины США пуб­лично заговорили об угрозе сокрушительного удара с воздуха, «с чистого неба», по крупнейшим городам Америки, что следовало понимать как фатальную неизбежность атомной войны с Советским Союзом71. В начале ноября 1945 г. генерал Генри Арнольд, начальник штаба ВВС США, обнародовал свой знаменитый доклад-предупреж­дение о граде атомных бомб на американские города с пусковых ракетных установок противника в джунглях «Экваториальной Афри­ки». Доклад следовало понимать с точностью до наоборот, чем, по-видимому, и руководствовалась редакция журнала «Life», миллион­ными тиражами распространив его версию по всему свету. Красоч­но поданный материал имел характерный заголовок: «36-часовая война». О возможности, используя атомное оружие, лишить Совет­ский Союз боеспособности именно в такой кратчайший срок посто­янно говорили военные планировщики США. Ретрансляция их взглядов по радио и в печати стала обычным "делом, частью инфор­мационной культуры страны, решительно вторгшейся в культурное пространство других очень многих стран72.

Никто не вправе был ожидать, что в Советском Союзе отнесутся ко всей этой кампании как к простому розыгрышу, несмотря на за­ведомо неверные, а то и просто ложные сведения о военных приго­товлениях Кремля. Однако недостаточно сказать, что на уровне мас­сового сознания ее отголоски, доходившие с соответствующими ком­ментариями, порождали повышенную нервозность, открывая простор для творчества страха. Ближе, чем «Экваториальная Афри­ка», к границам Советского Союза находились Турция, Япония и Аляска. Росло — стремительно и неуклонно — желание услышать от своего правительства (и как можно скорее) заверения, что оно на­чеку, не тратит времени впустую и осознает характер новой угрозы. Именно к этому времени относится привыкание к состоянию, ког­да, как верно позднее отметил И. Е. Тамм, в погоне за собственным атомным щитом легко обнаружили единственное средство удержа­ния США от соблазна использовать свое преимущество73.

Страх перед довооружением, говорил Тамм, по-видимому, был многократно меньшим, чем страх перед разоружением. Древние ин­стинкты крови, получая подкрепление в лице успехов творцов но­вого оружия, порождали опасные импульсы нанести превентивный удар, застав противника врасплох. В открытой дискуссии в США о назначении атомного оружия прямо противоположные начала и по­будительные мотивы оказались неуловимо связанными. Их взаимо­проникновение позволяло сторонникам и одного и другого объяс­нять свою позицию высшими соображениями национальной и все­общей безопасности. В свою очередь, новые приоритеты оборонной политики в СССР (всем было ясно, что вопрос стоял о самосохра­нении нации) облегчали задачу ее соответствующего пропагандист­ского оформления, причем призрак атомной войны — не в вирту­альных ситуациях штабных игр, а в страшных в своей подлинности образах лежащих под радиоактивным пеплом Хиросимы и Нагаса­ки — оказался пригодным как для внутреннего, так и для внешнего использования. Внутри страны с его помощью достигался новый подъем жертвенного энтузиазма и форсированной промышленной перестройки на новой технологической основе и (главное) в деле создания высокоразвитого военно-промышленного комплекса, лю­бой ценой и невзирая на складывающиеся опасные для будущего диспропорции в экономике в целом. Параллельно в управлении страной происходило закрепление и усиление авторитарно-бюрокра­тических методов с непременным участием всевластного репрессив­ного аппарата. Конфликт, субстанциональный характер которого все в большей мере оказывался завязанным на гонку атомных вооруже­ний, в воображении советских людей как бы сам собой становился спором о значении жизни.

Очень метко экзистенциальную природу этой реакции в Советс­ком Союзе подметил все тот же Фрэнк Робертc, временный пове­ренный Великобритании в СССР, в своей телеграмме Эрнесту Бе-вину в марте 1946 г. Он писал: «Тень атомной бомбы омрачила наши отношения, и за каждым проявлением англо-американской солидар­ности в отношении внутренних процессов в Болгарии или Румынии правители Советского Союза, до сего дня уверенные во всемогуще­стве Красной Армии, увидели для себя угрозу со стороны англо­американского блока, владеющего самым могучим оружием и поэто­му способным не только лишить Советский Союз плодов побед Красной Армии, но и поставить под угрозу его безопасность, кото­рая ему досталась так дорого»74. Робертc писал об этом как о соци­альной ситуации. Напротив (что весьма симптоматично), американ­ские дипломаты намеренно не замечали (или недооценивали) болез­ненно травмирующий эффект «атомной профилактики» на массовое сознание объекта воздействия. Так, А. Гарриман, посол США в Москве, предпочитал в своих депешах говорить о «невротической» реакции советских вождей. На удивление, еще более отстраненно су­дил о причинах внезапного обвала в американо-советских отноше­ниях Джордж Кеннан в своей знаменитой «длинной телеграмме» (февраль 1946 г.). Он вообще обошел эту тему, сосредоточив внима­ние на комплексах исторического происхождения и на марксистской доктрине, которая, по его мнению, научила советских руководите­лей раз и навсегда бояться и не доверять внешнему миру. Как буд­то ужас Хиросимы и Нагасаки был инсценирован советскими про­пагандистами. В связи с этим нельзя не согласиться с некоторыми авторами, которые считают, что это не самое сильное место в кен-нановской телеграмме 1946 г., несмотря на всю ее прогностическую силу75. Стоит сказать также, что ровно годом позже во время дис­куссии в Совете по внешней политике на тему «Советский образ мышления и его влияние на внешнюю политику» Кеннан дал совер­шенно ничего не значащий (скорее даже невразумительный) ответ на прямой вопрос одного из присутствующих, как «русские реаги­руют на научные проблемы, такие как атомная энергия»76. Щепе­тильная и трудная тема, явно ставившая в тупик в государственном департаменте не одного только Кеннана, требовала прямого ответа на самый главный вопрос, возникший не в связи с окончанием вой­ны, а как бы дополнительно к нему. По большому счету, политиче­ская элита США оказалась к нему абсолютно не готова.

Никто, в сущности, во внешнеполитическом ведомстве США не пытался увидеть проблему с той точки обзора, которая делала ана­лиз и политический прогноз достоверно значимыми. Вместо этого в госдепартаменте США удвоили усилия по реабилитации оружия, разрушившего Хиросиму и Нагасаки, тем самым как бы оправдывая его применение в будущих военных конфликтах77. Появившиеся в печати материалы снимали ответственность и с тех, кто принял ре­шение об атомной бомбардировке в августе 1945 г., и с тех, кто пла­нировал вновь прибегнуть к ним. Возможно, кто-то в окружении Трумэна рассматривал раскручивание темы о ядерном «возмездии» всего лишь как эпизод психологической войны с Советским Сою­зом, однако просчет превзошел все допустимые пределы. Культ Хи­росимы лишил глазомера многих военных и политиков78.

Встретились два мира, две атмосферы. Что для одних воздух, как говорил Г. Честертон, для других — отрава. В такой обстановке Ста­лин чувствовал себя уверенно. Он принял новые правила игры, от­крыв свой собственный фронт психологической войны с «атомной дипломатией» США. Решительно осуждался культ бомбы. В инструк­тивных докладах видных специалистов, облеченных правом переда­вать важные нюансы оценки Кремлем общей ситуации, подчерки­валось второстепенное значение атомного оружия в военном конф­ликте ближайшего будущего. Так, академик Е. С. Варга, выступая с докладом в закрытой аудитории где-то в начале 1948 г., говорил: «США стараются запугать другие страны атомной бомбой. Конечно, атомная война могла бы повредить отдельные города Советского Союза, но тот же Уоллес (бывший вице-президент США, выступав­ший за совместные действия США и СССР в области установления контроля над атомным оружием и другие меры доверия) сказал, что в этом случае никакие силы не могли бы препятствовать тому, что­бы Красная Армия заняла весь континент Европы»79.

Одновременно в ускоренном темпе завершались работы подгото­вительной стадии атомного проекта и переход к стадии решающей, производственной. Советское руководство заявило о своем несогла­сии поставить под контроль «атомного клуба» из трех великих дер­жав — временных держателей атомных секретов — советские иссле­дования. Добиться любой ценой паритета с Соединенными Штата­ми стало заветной целью. Без промедления Сталин сокращал разрыв концентрацией усилий научных, производственных и военных кад­ров, вздыбливая страну, заставляя ее народ колоссальным перена­пряжением сил почувствовать себя вблизи вершины. Все это сопро­вождалось «мобилизацией сознания» — пропагандистской кампанией антизападничества, культурного и всякого другого «огораживания». Таким образом, то, к чему вроде бы стремился Запад — созданию в СССР открытого общества с транспарентным военно-промышлен­ным комплексом, — стало казаться просто недостижимым. Более того, нажим Америки привел к тому, что зазор между высокомерной властью и бессильно совещательным обществом уменьшился. Мно­гие эксцессы властей и откровенно патологические по форме обще­национальные акции воспринимались многими как суровая необхо­димость, диктуемая внешней угрозой. Вот отрывок из разговора двух ученых-историков, очень известных в культурной среде, воспроиз­веденный в дневниковой записи профессора МГУ С. С. Дмитриева: «Что лежит в основе всего этого?» — спросил я у Б. Ф. Поршнева (речь шла о кампании против космополитизма. — В. М.). «Война. Готовить нужно народ к новой войне. Она близится»80.

Не остыв от всеподчиненности власти, продиктованной военной порой, советское общество отдавало себя во власть новой тотально­сти, которая придавала специфическую осмысленность любым огра­ничениям и лишениям, а вместе с ними творимому произволу в отношении личности и казарменным порядкам в гигантском секто­ре общественной деятельности. Двери наглухо захлопнулись, страна становилась непрозрачной даже для ее друзей и почитателей, целые регионы объявлялись закрытыми для посещения иностранцами, со­здавались и тут же «исчезали» наукограды, академическая наука и ее кадровый состав переводились на режим повышенной секретности. Засилье цензуры (органическая часть послевоенной культуры) дела­ло невозможным широкое развитие деловых, культурных и научных обменов между СССР и США, а значит, сужало представление об Америке, ее образе жизни и намерениях рядовых американцев. Чрез­вычайно искаженным, одномерным предстал в глазах американцев и внутренний мир советских людей, который чаще всего отождеств­лялся с внутренним миром Сталина, органически чуждого западной демократии, как выразился однажды Герберт Уэллс, никогда не ды­шавшего «вольным воздухом» и не знавшего, что это значит81.

Изоляция советского общества в целом и советского научного сообщества в частности, явно носившая несоразмерный характер, создавала серьезное препятствие для проникновения «чужеродных влияний» и одновременно «работала» на ходившие на Западе/ слухи о том, что в Советском Союзе «где-то там, за Уралом» созданы сек­ретное сверхоружие и средства доставки (ракеты, сверхдальние вы­сотные бомбардировщики), которые якобы засекли радары над Скандинавией и в других регионах. Кстати говоря, хотели этого в Москве или нет (это еще предстоит выяснить), появление в конце октября 1945 г. в Копенгагене, у Нильса Бора, «знаменитой» миссии Я. П. Терлецкого82, представлявшего в сущности САП и спецслуж­бы СССР одновременно, не могло не остаться незамеченным и толь­ко подкрепляло разговоры о небеспочвенности сталинских заявле­ний о сюрпризах для Запада. Каждое выступление и каждая встреча Н. Бора фиксировались американской и английской разведками. Великий датский ученый был у них «под колпаком» с осени 1944 г. Бор и сам не чурался контактов со спецслужбами и делал это с обе­зоруживающей искренностью83.

Таким образом, утверждение известного американского историка Мартина Шервина, которым он характеризует советскую реакцию на Хиросиму и Нагасаки как «молчаливый маневр», направленный на то, чтобы преуменьшить (или скрыть) разрыв в военно-стратегиче­ских потенциалах между Советским Союзом и Соединенными Шта­тами («атомная дипломатия наоборот»), нельзя понимать буквально84. Собственно, военные соображения не имели решающего значения. Это правда, что советская печать и радио почти никак не коммен­тировали информацию о взрывах над Хиросимой и Нагасаки, замал­чивая данные зарубежных обследований, а также выводы касатель­но особой роли нового оружия в мировой политике85. Однако в Москве хорошо понимали, что так провести американскую развед­ку не удастся. Речь шла главным образом о другом, а именно о скрытой концентрации усилий и лучших сил на главном направле­нии развития оборонного комплекса и не только его одного. В прак­тике внутренней жизни велась напряженная институциональная пе­рестройка — новый этап сталинской модернизации и в еще боль­шей степени общественных настроений по принципу «круговой поруки». Восстановление народного хозяйства и рывок к уровню США по главным видам новейшего вооружения — так определялись важнейшие приоритеты индустриального и научного развития стра­ны. Планка ставилась на максимальную высоту: не близкая вовсе цель (овладение секретом атомной бомбы и массовое производство этого оружия) представлялась достижимой и фактически даже до­стигнутой, причем «напускание тумана» не обязательно было рассчи­тано на введение в заблуждение внешнего недоброжелателя, заинте­ресованного в «низведении» СССР. Идея достижимости (в кратчай­ший срок!) атомного паритета должна была служить средством сплочения народов СССР, закалить их волю и заставить принять как должное сталинский сверхпорядок.

Сталин редко встречался с учеными-ядерщиками, он не посещал атомные объекты, его подпись не стоит под проектом постановле­ния СМ СССР «О проведении испытания атомной бомбы», подго­товленном в августе 1949 г. Что хотел этим сказать Сталин? Скорее всего то, что Советский Союз концентрирует свои главные усилия на сугубо мирном строительстве и не бравирует военными достиже­ниями. Умолчание (почти месячное) об успешном испытании атом­ного оружия под Семипалатинском 29 августа 1949 г., призванное, по-видимому, подкрепить эту версию, преследовало еще одну сверх­задачу: оконфузить Америку, наказав ее за надменность и заносчи­вость. Сделанное в тоне самокритики заявление Трумэна от 23 сен­тября 1949 г. показывало, что цель была достигнута. Сталин брал реванш за Потсдам, вынуждая президента США, в сущности, при­знать, что для него атомные испытания под Семипалатинском были шокирующей неожиданностью. В Вашингтоне запахло нацио­нальным скандалом, который в условиях начавшейся в июне 1950 г. корейской войны ослаблял позиции Трумэна. Обвинение в недо­оценке противника было еще не самым тяжелым, которым его удо­стоила оппозиция.

Ссылка в историческом сообщении ТАСС от 25 сентября 1949 г. на заявление Молотова от 6 ноября 1947 г. о том, что Советский Союз имеет в своем распоряжении атомное оружие86, иллюстрирует общий многоцелевой замысел Сталина. Бесспорно, в нем сказалась страсть Сталина к мистификациям, к актерской игре, но и не толь­ко87. Такая позиция (или поза) вполне оправдывала в глазах соб­ственного народа сдержанность пополам с холодностью в отноше­нии «лицемерной» идеи западной дипломатии об особой ответствен­ности США, Англии и Канады за ядерную безопасность на земле. Москва как бы еще раз предлагала оценить всю глубину просчета Запада и собственное трезвомыслие88.

Хорошо улавливая изменения в настроениях мирового обществен­ного мнения в отношении возможности достижения ядерной безопас­ности в условиях «приватизации» бомбы Соединенными Штатами и уж, бесспорно, в понятиях собственного народа о державности, Ста­лин и дипломатия СССР выстраивали свою жестко фиксированную линию поведения в дискуссии о международном контроле, ни на шаг не отступая от принципа признания равноправия сторон. Таким был их асимметричный ответ на цинично проявившуюся националисти­ческую realpolitic Соединенных Штатов после испытаний на о. Бики­ни 1 и 25 июля 1946 г. в развернувшейся на новом витке гонке воору­жений. Отчасти такая линия была подкреплена существующими при-" знаками явного психологического перелома в работах по реализации САП. Неверие и колебания уходили в прошлое. Уже в ноябре 1945 г. Сталин мог прочитать в письме П. Л. Капицы к нему: «Можно от­метить, что среди ученых, инженеров, начиная с самых хороших и кончая жуликами, с учетом всех градаций, заключенных между ними, сейчас большой энтузиазм к атомной бомбе. Хотя это и вы­зывается разными причинами, но эти настроения можно хорбшо использовать»89.

Окрепшая уверенность в конечном успехе окрыляла сторонников формирования национальной программы создания атомной бомбы и замораживания вопроса о международном контроле путем выдви­жения, в сущности, заведомо неприемлемых для США проектов. После образования Комиссии ООН по атомной энергии, следуя этой линии, МИД СССР не стремился придать конкретно-практический вид своим предложениям по атомной проблеме. Отвергнут был про­веренный в годы войны и весьма эффективный способ по согласо­ванию позиций на уровне рабочих групп с последующим выходом на глав государств. После обнародования в середине июня 1946 г. американского «плана Баруха» — поэтапного установления под эги­дой США международного контроля над атомной энергией и ее ис­пользованием — советская дипломатия немедленно выступила со своим проектом конвенции о запрещении производства и примене­ния атомного оружия («план А. А. Рощина»)90. Радикализм совет­ского проекта фактически не оставлял шансов для компромисса, что вскоре и подтвердил Молотов. Перед тем как произнести речь пе­ред Генеральной Ассамблеей ООН 29 октября 1946 г., в которой он подверг разгромной критике «план Баруха», министр иностранных дел СССР получил приглашение встретиться с госсекретарем США Дж. Бирнсом и Джозефом Дэвисом. Последний все еще пользовался доверием Кремля и не порывал своих контактов с Белым домом91. Отклонив это приглашение, Молотов обрубил доступные в тот мо­мент контакты с частью вашингтонского истеблишмента, недоволь­ной навязчивой идеей Баруха, предлагавшего, в сущности, поставить под единоличный контроль Америки все мировые ядерные ресурсы и производство ядерных материалов. В ходе пребывания Молотова в Нью-Йорке осенью 1946 г. (на Генеральной Ассамблее ООН и на сессии СМИД с участием советской делегации) был принят ряд су­щественных компромиссных решений в рамках общего процесса послевоенного мирного урегулирования. Напротив, в атомных делах позиции СССР и Запада разошлись еще дальше.

В конце 1946 г. в истории советской атомной дипломатии появ­ляется важная реальная (хотя и надежно скрытая от глаз) составля­ющая — выход всего комплекса научно-исследовательских и опыт­но-конструкторских работ на стадию практического решения задач по созданию атомного оружия. 25 декабря в Москве в Лаборатории № 2 был пущен И. В. Курчатовым и его сотрудниками первый на континентах Европы и Азии уран-грифитовый опытный физический реактор Ф-1. Создав исследовательский реактор и осуществив управ­ляемую реакцию деления урана, советские ученые и инженеры ока­зались на расстоянии «прямой видимости» собственной плутониевой атомной бомбы. Докладная записка Л. П. Берии, И. В. Курчатова, Б. Л. Ванникова и М. Г. Первухина, представленная лично Сталину секретарем Спецкомитета В. Махневым, кончалась многозначитель­ным резюме: «С помощью построенного физического уран-графито­вого котла мы теперь в состоянии решить важнейшие вопросы про­блемы промышленного получения и использования атомной энергии, которые до сего времени рассматривались только предположитель­но, на основании теоретических расчетов»92.

Как и доклад генерала Лесли Гровса президенту Г. Трумэну в Потсдаме 21 июля 1945 г., докладная записка Сталину от 25 декабря 1946 г. имела немедленные и очень важные политические и дипло­матические последствия. Советское руководство отвергает альтерна­тивный плану Молотова—Рощина «мягкий» вариант М. М. Литви­нова, предусматривавший вхождение в диалог с Западом (на базе американских проектов) по вопросам о контроле над атомными ре­сурсами мира и производством атомной энергии. Показательно, что одновременно в качестве главного советского представителя в комис­сии ООН с полномочиями отстаивать позицию Москвы выдвигает­ся А. А. Громыко — молодой, но хорошо известный по сложным переговорам на конференции в Думбартон-Оксе дипломат (человек с «лицом, срисованным с игральных карт», как пишет о нем аме­риканский историк Дж. Хершберг93). Мастер жесткой риторики, че­ловек без эмоций, непреклонный и неутомимый в спорах, всегда твердо придерживавшийся инструкций «инстанций», Громыко как нельзя лучше отвечал той стадии вялотекущего переговорного про­цесса, на котором американская монополия уже не выглядела столь безраздельной, как это представлялось многим еще год назад, и ког­да равенство (пускай относительное) сторон казалось вполне достижимым в пределах одного года или двух лет. Заметим, что первона­чальные сроки изготовления «изделий» РДС-1 и РДС-2 (первые со­ветские атомные бомбы) намечались соответственно на 1948 и 1949 гг. (В серийном исполнении первые три советские атомные бом­бы «вышли» с предприятия лишь в декабре 1951 г.)

Важно отметить также, что именно в недрах советской делегации в Комиссии ООН рождается записка академика Д. В. Скобельцына (эксперт советской делегации, видный физик-ядерщик), трактующая вопросы международного контроля нераздельно от создания всех благоприятных условий для ликвидации отставания СССР от Соеди­ненных Штатов94. Это хитроумное предложение (его можно было бы назвать «уравнением Скобельцына»), предусматривающее распрост­ранение контроля в отношении «крупных предприятий» и освобож­дающее от него «исследовательскую деятельность», было принято советским руководством. В случае его реализации Советский Союз получал определенные политические преимущества. Именно эту цель преследовали «программное» выступление Громыко накануне ново­го 1947 г. и советские предложения, внесенные на рассмотрение Комиссии ООН по атомной энергии 11 июня 1947 г. Между тем, взяв на себя обязательства по защите «свободного мира» («доктрина Тру­мэна» и «план Маршалла»), Вашингтон посчитал категорически не­приемлемым для себя «уравнение Скобельцына», а среди большин­ства высших чиновников в американской столице утвердилось Мне­ние, что США в наказание СССР за упрямство не только должны выйти из переговоров по контролю над атомной энергией, но и от­казаться от концепции «неделимости мира»95. Взятая к тому време­ни на вооружение дипломатией США доктрина «сдерживания» ком­мунизма по определению не предполагала открытие атомных секре­тов США. С ней солидаризировались некогда склонявшиеся к идее всеобъемлющего контроля над атомной энергией ученые, как, на­пример, Джеймс Конант96.

Суровость и жесткость преобладали в реакции официального Ва­шингтона на попытки Москвы уравнять себя с Америкой в атомном вопросе. В прессе США широко освещался конфликт Трумэна с его министром торговли, бывшим вице-президентом США Генри Уолле­сом, причем было хорошо известно о принципиальном расхождении двух политиков по ключевому вопросу — быть или не быть сотруд­ничеству США и Советского Союза в сфере военного и мирного атома. В конце сентября 1946 г. Трумэн потребовал, чтобы министр торговли ушел в отставку и, если он того хочет, продолжил излагать свои взгляды на внешнюю политику «в качестве частного лица». В последовавшем вслед за тем обмене «ударами» на страницах печати между Генри Уоллесом и Бернардом Барухом полностью проявилась пропасть между двумя подходами — одного, идущего в русле сбли­жения и сотрудничества, и другого, дискриминационного, запрети­тельного97.

Хорошо информированный о происходящих в США событиях и (благодаря разведданным) о быстром увеличении арсенала ядерного оружия в этой стране руководящий состав САП с санкции Кремля не снижал темпа в атомной гонке за лидером, ничуть не будучи стесненным бесплодными словесными дуэлями в комиссии ООН. О помехах никто и не задумывался. «Дай Бог сегодняшнему моло­дому поколению сохранить ту жажду жизни и преданность труду, ко­торые были так присущи моим товарищам», — говорил Е. П. Слав-ский, один из руководителей строительства и ввода в эксплуатацию объектов плутониевого комбината на Южном Урале, среди которых главным был первый промышленный ядерный реактор. Фактическим научно-техническим руководителем объекта «А», как тогда называли реактор на строящемся Комбинате-817 (База-10) в Челябинске-4098, был Курчатов. Первоочередность этой стройки, развернувшейся в 1946—1948 гг., в перечне секретных объектов Совмина подтверждает­ся данными о гигантских финансовых вложениях в этот объект. Вве­дение в строй первого промышленного реактора намечалось на конец апреля 1948 г. «Мера сверхсрочности, — пишет А. К. Круглов, — по­ставки «впереди всех» еще раз указывают, что тогда не было в стране объекта важнее промышленного реактора»99. Фактически реактор был введен на проектную мощность 22 июня 1948 г., таким образом, са­мый трудный момент в создании атомной бомбы — производство расщепляющихся материалов — был преодолен. С 1946 г. полным хо­дом шло и сооружение Семипалатинского полигона. В КБ-11 (Арза­масе-16) завершались необходимые для создания атомной бомбы конструкторские разработки.

Свет в конце туннеля оказался ближе, ярче и насыщеннее, чем все самые смелые прогнозы оптимистов. На удивление, ни один из так называемых пусковых объектов не выбился из графика, без про­волочек осуществлялись сложнейшие технические задания, вселяя растущую уверенность в конечном успехе, в обретении защитной силы против внешнего воздействия. Слаженно работали научные коллективы, формируя созвездия талантов и дарований, которым по плечу оказались любые проблемы.

Миновав критическую точку изначальной неопределенности и со­мнений, Сталин психологически утверждался во мнении о небеспо­лезности осуществления прямого давления на бывших союзников с целью достижения более полного своего контроля в Восточной и Центральной Европе и противодействия решению германского воп­роса в духе документов Лондонского совещания 26 февраля — 6 мар­та 1948 г. представителей США, Великобритании, Франции, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга, предусматривавших подготовку к созда­нию западногерманского государства и интеграцию его в западный блок100. Угрозы, связанные с милитаризацией Германии, просчитыва­лись Кремлем в контексте существующего атомного диспаритета.

В истории совпадения встречаются сплошь и рядом и чаще все­го имеют чисто случайную природу. Однако начало активной фазы Берлинского кризиса, разразившегося в марте 1948 г., так на удив­ление близко «расположено» к дате запуска первого промышленно­го реактора в СССР, что наводит на мысль о внутренней связи этих событий. В «советском Хэнфорде» сотворившие этот прорыв атом­щики ликовали 22 июня, а через два дня советские оккупационные власти полностью перекрыли наземные коммуникации между запад­ными зонами и Берлином «по техническим причинам». Февральские события в Чехословакии, закончившиеся проигрышем Запада, и Берлинский кризис, давший ему выигрыш «по очкам», выявили при­знаки обозначившегося равновесия страха, нового фактора, препят­ствовавшего возникновению войны. С большой уверенностью мож­но говорить, что в США начали проявлять осторожность в опреде­лении возможности Советского Союза добиться уравнения ядерных потенциалов. Темпы восстановления экономики СССР оказывали влияние на аналитические оценки спецслужб США.

Тупик, возникший в переговорном процессе по атомной пробле­ме, имел в своей основе обоюдную незаинтересованность сторон в нахождении развязки. Переписка А. А. Громыко с руководством МИДа СССР неплохо иллюстрирует эту «странную войну» без ли­нии фронта101. Плохую службу для нахождения общего языка сыг­рали шпиономания и борьба с крамолой, разгулявшиеся в первые послевоенные годы в обеих странах102. Искусственно нагнетаемая атмосфера взаимной неприязни сужала поле деятельности для дип­ломатии, навязывая ей в качестве главной чисто пропагандистскую функцию выражения кипящего общественного негодования и «штор­мовых» предупреждений о кознях внешнего врага.

Вспышка шпионских страстей вызвала чистки аппаратов спец­служб. Если «дело Фукса» и откровения И. Гузенко привели к кад­ровой перетряске и реорганизации системы спецслужб в США, то в СССР провалы советских резидентов отозвались отставкой главы МГБ В. Н. Меркулова (весна 1946 г.), кампанией по «санации» науч­ных учреждений, связанных с обороноспособностью страны103, и це­лой серией акций против отдельных видных представителей научной интеллигенции (В. В. Парин, Г. А. Митирев, Н. Г. Клюева, Г. И. Рос-кин и др.). Всем им «шили» шпионаж в интересах США. Сильный удар обрушился и на «еврейских буржуазных националистов», объяв­ленных орудием иностранных разведок, писателей, театральных дея­телей, врачей, преподавателей. Бросалось в глаза, однако, что среди жертв этой новой охоты на ведьм не было физиков-ядерщиков, хотя попытки затеять показательный «суд чести» над «физическими иде­алистами» предпринимались104.

Еще в конце 1945 г. Советское правительство благожелательно относилось к возобновлению довоенных связей советских и ино­странных ученых, но уже весной 1946 г. последовал запрет путем не­гласного указания сверху105, подтвержденный еще раз перепиской Берии, Молотова, Вавилова и Курчатова осенью того же года106. В принудительном порядке развернувшаяся борьба с «низкопоклон­ством» приводила советскую науку к состоянию одеревенения, зам­кнутости и самолюбования. Оно было контрпродуктивно и для все­го общества. Форсированный способ утверждения его уникальной особности путем перекрытия каналов интеллектуального общения с внешним миром наносил ему чувствительный урон, подорваны ока­зались зарождающиеся после войны предпосылки к сближению обо­их народов и укреплению доверия между ними. Последовало свертывание народной дипломатии, ростки которой проявили себя во встречах на Эльбе, в Берлине и Вене, в контактах на личной осно­ве. Но такой результат не мог огорчить Сталина, поскольку не рас­ходился с его замыслами и расчетами. Режим подмораживания стра­ны через ужесточение секретности и непрозрачности ее научного, промышленного и военного потенциала, равно как и политических намерений Кремля использовался им в качестве инструмента сосре­доточения всех средств влияния на мировые дела в одних (его соб­ственных) руках.

Долгосрочная перспектива развития добрососедских отношений с США была отодвинута в сторону вместе с изгнанием из внутренней жизни последних следов вольномыслия и оппозиционности. Тем самым были созданы лучшие условия для раскручивания спирали международной напряженности, в результате чего СССР и США впервые в истории вступили в отношения, характеризующиеся гло­бальной конфронтационностью. Возникшая внезапно угроза новой атомной войны (бомбардировка Хиросимы и Нагасаки в сознании миллионов людей уже занимала совершенно особое место, вне ис­торических рамок Второй мировой войны) в результате кризиса до­верия и политики «противохода» тем не менее не приблизилась к точке «максимального пессимизма». По обе стороны «полосы отчуж­дения» сохранялся достаточный резерв здравомыслия политиков, толерантности и интуитивной рассудочности масс, сознававших бес­прецедентную новизну ситуации, в которой традиционные средства достижения национальной безопасности становились непригодны­ми107. Еще никто из государственных деятелей вслух не говорил о катастрофических последствиях мировой ядерной войны для чело­вечества в целом, но подсознательно с этим, кажется, были соглас­ны все.

 

*   *   *

 

Была ли холодная война в двух своих измерениях — в междуна­родной политике и во внутренней жизни — неизбежной, можно ли было ее предотвратить или, по крайней мере, ограничить во време­ни — этими вопросами задаются сегодня многие исследователи. Есть тенденция рассматривать их исключительно в контексте конфликта великодержавных глобальных интересов США и СССР, имеющих по преимуществу культурно-цивилизационный, идеологический и поли­тический характер108. Тем самым преуменьшается либо вообще не учитывается техногенный подтекст наступившей новой фазы в ми­ровой политике, связанный с появлением и гонкой новейших ракет­но-ядерных вооружений, других средств современной войны. Со­впавшая с этим переходом в век «звездных войн» внутренняя «ре­конверсия» двух антагонистических социально-экономических систем — советской системы и американской модели — только при­дала особую неустойчивость, дисгармоничность и напряженность взаимодействию между ними. Но главное — наличие атомного ору­жия у одной из сторон — уже само по себе посылало сигнал другой действовать незамедлительно, исходя из представления о катастро­фических последствиях развития событий (в том числе и в резуль­тате непреднамеренной и непредвиденной случайности) при продол­жительном сохранении абсолютного атомного диспаритета. Другие факторы, в том числе внутренние и международные, объективные и субъективные, действовали в том же направлении.

В атмосфере нависшей угрозы атомной войны, отягощенной не­предсказуемой логикой системных трансформаций, особое значение приобрела личность политиков и государственных деятелей, главных актеров в разыгрывающейся драме. Их фобии и элементарные про­счеты, зависимость от внутренних влияний, склонность к силовому давлению и дипломатической контригре, построенной на блефе и шантаже, привели к катастрофическому падению доверия между двумя народами, к резкому упадку цивилизованности, которая была достигнута в межгосударственных отношениях СССР и США в пе-риод совместной войны со странами оси. Другими словами, есть все основания рассматривать послевоенный феномен «атомной дипло­матии» 1945—1949 гг. в качестве символа наступления эпохи «конца прогресса», если бы в конечном счете проблема, высвеченная им, не предстала еще и другой своей гранью — своеобразным тестом на выживание человеческого рода, его способности решать свои дела без тотальных войн, ставших проклятием XX в.




1  Garthoff R. L. Some Observations on Using the Soviet Archives // Diplomatic History. 1997. Vol. 21, № 2. P. 256.

2  См.: Krepon M. Lost in Space. The Misguided Drive Toward Antisatellite Weapons // Foreign Affairs. 2001. Vol. 80, № 3. P. 2-8.

3  U. S.-Soviet Security Cooperation. Achievements, Failures Lessons / Ed. by A. L. George, Ph. J. Farley, A. Dallin. New York; Oxford, 1988. P. 656.

4  Наринский М. М. Советская внешняя политика и происхождение холод­ной войны // Советская внешняя политика в ретроспективе 1917—1991. М., 1993; Сталин и холодная война / Отв. редактор А. О. Чубарьян. М., 1998; Со­ветская внешняя политика в годы «холодной войны» 1945—1985. Новое прочте­ние / Отв. редактор Л. Н. Нежинский. М., 1995; Советское общество: будни холодной войны / Под обшей ред. В. С. Лельчука и Г. Ш. Сагателяна. М.; Ар­замас, 2000 и др.; Pechatnov V. О. The Big Three after World War II: New Documents on Soviet Thinking about Post War Relations with the United States and Great Britain // CWIHP Working Paper № 13; Zubok V. and Pleshakov С Inside the Kremlin's Cold War From Stalin to Khrushchev. Cambridge, MA, 1996; Goncharov S. N., Lewis J. W. and Xue Litai. Uncertain Partners: Stalin, Mao and the Korean War. Stanford, 1993; Wohlforth W. C. New Evidence on Moscow's Cold War // Diplomatic History. 1997. Vol. 21, № 1. P. 229-242 etc.

5  Copeland D. The Origins of Major Wars. Ithaca, N. Y., 2000; Leffler M. P. A Preponderance of Power. National Security the Truman Administration and the Cold War. Stanford, 1992; Gardner L. Architect of Illusion: Men and Ideas in American Foreign Policy, 1941—1949. Chicago, 1970; McCormick Th. J. America's Half-Century: United States Foreign Policy in the Cold War and After. Baltimore, 1995; Stephanson A. Manifest Destiny: American Expansionism and the Empire of Right. N. Y, 1995; Smith T. America's Mission: The United States and the Worldwide Struggle for Democracy in the Twentieth Century. Princeton, 1994.

6  Ярким представителем такого «одноканального» подхода к начальной фазе холодной войны является американский историк Эдуард Марк (см. Mark E. The War Scare of 1946 and Its Consequences // Diplomatic History. 1997. Vol. 21, № 3. P. 383-415.

7  Brown A. The Neutron and the Bomb. A Big Biography of Sir James Chadwick. Oxford; New York, 1997. P. 318, 319.

8  Найджел Уэст, известный английский автор книги по истории атомного шпионажа, видит в выдвинутой многими физиками-ядерщиками идее транспа­рентности национальных наработок в области атомной энергии важную примету времени — стремление ко всеобщей безопасности посредством устранения сек­ретности и культивации духа доверия между странами (West N. Venona. The Greatest Secret of the Cold War. L., 1999. P. 197). Многие политики (министр обо­роны США Г. Стимсон, например) разделяли их точку зрения. В знаменитом докладе Смита, опубликованном в августе 1945 г., эта идея (уже отчасти санк­ционированная правительством США) также нашла отражение, но, разумеется, не в таких последовательных формах, о которых говорили Стимсон и некото­рые другие сторонники сохранения высокого уровня доверия между великими державами, союзниками в войне с нацизмом.

9  Печатное В. Ялта — кто виноват? Размышления американского дипломата // Россия XXI. 2000. № 2. С. 131; MessnerR. Paths Not Taken: The United States Department of State and Alternatives to Containment, 1945—1946 // Diplomatic History. 1977. Fall. P. 397.

10  Off the Record: The Private Papers of Harry S. Truman / Ed. by Ferrell R. H. New York, 1980. P. 79-80; Yergin D. Shattered Peace. New York, 1977.

11  GormlyG. L. From Potsdam to the Cold War. Big Three Diplomacy 1945—1947. New York, 1970.

12  Злобин Н. В. Неизвестные американские архивные материалы о выступ­лении У. Черчилля 5 марта 1946 г. // Новая и новейшая история. 2000. № 2. С. 156-167.

13  Стейнбек Дж. Собр. соч.: В 6 т. М., 1989. Т. 6. С. 386.

14  Davis N. Ph. Lawrence and Oppenheimer. New York, 1969; Rhodes R. Dark Sun. The Making of the Hydrogen Bomb. New York, 1996. P. 241.

15  Robert Oppenheimer: Letters and Recollections / Ed. by Smith A. K., Weiner Ch. Harvard University Press, 1980; Rhodes R. Dark Sun. P. 204.

16  Дневник С. С. Дмитриева // Отечественная история. 1999. № 3. С. 146.

17  Орлов А. Тайная битва сверхдержав. М., 2000. С. 115.

18  Малышев В. А. Дневник наркома // Источник. 1997. №5. С. 131—134. В 1947 г. был создан Государственный комитет по внедрению новой техники во главе с Малышевым.

19  Мальков В. Л. «Манхэттенский проект». Разведка и дипломатия. М., 1995.

20  Мальков В. 1945: как понимали в Америке национальный интерес // Рос­сия XXI. 2000. № 1. С. 158-169.

21  Померанц Г. Меняющееся лицо войны // Знание — сила. 1995. № 5. С. 16. Любопытное свидетельство о настроениях в офицерской среде действу­ющей армии, освободившей Восточную Европу и закончившей воевать в Бер­лине, оставил Л. 3. Копелев. Его, как он пишет в своих исповедальных вос­поминаниях, весной 1945 г. обвинили в «клевете на союзников, потому что я говорил: «Черчилль был и будет врагом Советской власти», доказывал, что в Германии нам придется соперничать с американцами и англичанами и доби­ваться дружбы немцев, что немецкие рабочие должны быть нашими союзни­ками против англо-американских капиталистов» (Копелев Л. Хранить вечно. М., 1990. С. 452).

22  Горелик Г. О «сталинизме» Эйнштейна и еще кое о чем // Коммунист. 1990. № 2. С. 80.

23  Alperovitz G. The Decision to Use the Atomic Bomb and the Architecture of an American Myth. New York, 1995. P. 465, 482, 483.

24  SnyderJ. East—West Bargaining Over Germany // Double Edged Diplomacy. International Bargaining and Domestic Policy / Ed. by Peter B. Evans, Harold K. Jacobson and Robert D. Putnam. Berkeley, 1993. P. 113; см. также: Печатнов В. О. «Союзники нажимают на тебя для того, чтобы сломить у тебя волю...» (Пере­писка Сталина с Молотовым и другими членами Политбюро по внешнеполи­тическим вопросам в сентябре—декабре 1945 г.) // Источник. 1999. № 2. С. 71.

25   П. Л. Капица написал Сталину немало писем в 1944—1946 гг., прямо ка­сающихся проблем исследований в области атомной энергии. Сталин ни на одно из них, по существу, не ответил, хотя все они дошли до него. Открытого диалога с кем бы то ни было Сталин избегал, точнее — он как бы не получал­ся сам собой, хотя известны редкие случаи, говорящие об обратном.

26  Медведев Ж. А., Медведев Р. А. Личный архив Сталина — засекречен или ликвидирован? // Вопросы истории. 2000. № 3. С. 21—38.

27  New Republic, 1994. October 3. P. 5.

28  Holloway D. Stalin and the Bomb. The Soviet Union and the Atomic Energy, 1939—1956. New Haven, 1994. P. 6. Известный российский журналист Ярослав/ Голованов, хорошо знающий историю создания советского ракетно-ядерногo оружия, в своей книге о С. П. Королеве подтверждает неопределенность наших знаний о многих эпизодах этой истории, связанных с именем Сталина (Голо­ванов Я. Королев. Факты и мифы. М., 1994. С. 394—398).

29  Атомный проект СССР. Документы и материалы: В 3 т. / Под общей ред. Л. Д. Рябева. Т. 1: 1938—1945: В 2 ч. Ч. 1 / Отв. сост. Л. И. Кудинова. М., 1998; Ч. 2 / Отв. сост. Л. И. Кудинова. М., 2002; Т. 2: Атомная бомба. 1945—1954. Кн. 1 / Отв. сост. Г. А. Гончаров. М.; Саров, 1999; Кн. 2; 3 / Отв. сост. Г. А. Гон­чаров. М., 2002.

30   Смирнов Ю. Н. Сталин и атомная бомба // Вестник института истории естествознания и техники. 1994. № 2. С. 125—130. Атомный проект СССР. Т. 1. Ч. 2. С. 412.

31  Атомный проект СССР. Т. 2. Кн. 1. С. 633, 634; Губарев В. XX век. Испо­веди. Судьба науки и ученых в России. М., 2000. С. 95.

32  Мы приводим здесь некий обобщенный вывод из интересного и содер­жательного очерка Б. С. Илизарова, давшего запоминающийся психологичес­кий портрет Сталина на фоне его архива и книжных пристрастий. К сожале­нию, автор оторвал духовный облик своего «героя» от кризисных событий пер­вых послевоенных лет (Илизаров Б. С. Сталин. Штрихи к портрету на фоне его библиотеки и архива // Новая и новейшая история. 2000. №4. С. 166.

33  Holloway D. Op. cit. P. 115, 129; ZubokV. and Pleshakov С Inside the Kremlin's Cold War. From Stalin to Khrushchev. Cambr. (Mass), 1996. P. 41. Писа­тель В. Гроссман иначе и тоньше передает характер складывавшихся непростых отношений между наукой и властью в годы войны и после нее. О какой-то особой близости и речи идти не могло, но и недооценкой науки Сталин, по всему видно было, не страдал. Ждановщина второй половины 1940-х гг. в по­нимании Гроссмана была не только акцией партийного руководства против «ере­сей» в среде интеллигенции, но и явлением масскультуры, родом хронического недуга, на почве которого Сталин выращивал идеологию государственного на­ционализма (Гроссман В. Жизнь и судьба // Октябрь. 1988. № 3. С. 65).

34  Альтшулер Л. В., Бриш А. А., Смирнов Ю. Н. На пути к первому советс­кому атомному испытанию // История советского атомного проекта. Докумен­ты, воспоминания, исследования. Вып. 2 / Отв. ред. В. П. Визгин. СПб., 2002. С. 16—19. Юрий Нагибин нашел и выразил очень точно соотношение черт ста­линской натуры, сполна проявившихся во всех его поступках. Он писал: «Па­ранойя Сталина сказывалась в чрезмерной, ненужной жестокости, кровавом перехлесте всех его деяний, извращенной подлости в отношении близких лю­дей, но изначальный замысел (Сталина. — В. М.) был неизменно точен, логи­чен с позиции его цели — ни следа безумия» (Нагибин Ю. Тьма в конце тун­неля. Моя золотая теща. М., 1994. С. 86).

35  По мнению автора одной из самых последних работ по истории дипло­матии XX в. Дональда Шепардсона, это был чрезвычайно болезненный удар по сотрудничеству США и СССР, ошибочность которого признал и сам Трумэн (Shepardson D. E. Conflict and Diplomacy from the Great War to the Cold War. New York; Washington, 1999. P. 279).

36  Alperovitz G. Op. cit. P. 443.

37 Weisgall J. M. Operation Crossroads: The Atomic Tests at Bikini Atoll. Annapolis, 1994. P. 2.

38  Раскрывая первые страницы. К истории города Снежинска (Челябинск-70). Авт.-сост. Б. Емельянов. Екатеринбург, 1997. С. 22—25; см. также: Медведев Ж. А. Атомный ГУЛАГ // Вопросы истории. 2001. № 1. С. 44—59.

39  Правда. 1945. 19 авг.

40  Подробнее см.: Печатнов В. О. Союзники нажимают... С. 70—85; Он же. На этом вопросе мы сломаем их антисоветское упорство // Источник. 1999. № 3. С. 92-104.

В стране, все экономические ресурсы которой в течение пяти лет были под­чинены войне, вхождение в новую фазу внешнеполитической и военной кон-фронтационности означало такое перенапряжение жизненных сил нации, что делало неизбежным в перспективе развитие всех ее внутренних недугов. Зани­маясь проблемами восстановления, Сталин не помышлял ни о каком новом нэпе для насыщения товарного рынка и быстрого подъема благосостояния на­рода. В своих воспоминаниях Илья Эренбург вложил в уста известного советс­кого дипломата Я. 3. Сурица, оказавшегося в послевоенные годы не у дел, сле­дующие слова, характеризующие сталинскую аскезу: «Беда даже не в том, что он не знает, как живет народ, он не хочет этого знать — народ для него поня­тие, и только...» (Эренбург И. Люди, годы, жизнь) // Новый мир. 1965. № 4. С. 48).

С противоположных позиций оценивали новый штурм пика конкурентно­способности (на этот раз в сфере оружия массового поражения) непосредствен­ные участники нового этапа социалистической модернизации. Очень ярко рас­крыта эта страница послевоенной индустриальной реконструкции СССР в вос­поминаниях М. Г. Первухина. (Первухин М. Как была решена атомная проблема в нашей стране. Неопубликованная рукопись 1974 г., находящаяся в распоряже­нии автора статьи, любезно переданная ему К. М. Первухиной.)

41  Атомный проект СССР. Т. 2. Кн. 1. С. 13.

42  Public Papers of the Presidents of the United States: Harry S. Truman, 1945. Washington, 1961. P. 431-438.

43  Известия. 1945. 8 нояб.

44  Типичное едва ли не для всей тогдашней научно-технической интеллиген­ции страны мировидение А. Д. Сахаров описал в своей краткой «Автобиогра­фии» следующими словами: «...непрерывная работа в условиях сверхсекретно­сти и сверхнапряженности сначала в Москве, затем в специальном научно-ис­следовательском секретном центре. Все мы тогда были убеждены в жизненной важности этой работы для равновесия сил во всем мире и увлечены ее гранди­озностью» (Сахаров А. Д. Тревога и надежда. М., 1990. С. 8). Те же мысли мы находим в трудах Я. Б. Зельдовича. Важное замечание делает в своих воспоми­наниях другой участник советского атомного проекта Б. Л. Иоффе, безогово­рочно негативно относившийся к сталинскому режиму. Он пишет: «Как это ни неприятно, но я должен сказать, что подавляющее большинство выдающихся физиков, имевших отношение к этой проблеме, которых я знал (но не все!)... были убеждены, что создание атомного и водородного оружия в СССР способ­ствует предотвращению войны, что оно является защитой от возможной аме­риканской агрессии. И поэтому они работали так хорошо, как могли, прояв­ляя инициативу и не жалея сил и времени» (Иоффе Б. Л. «Труба», почему она не пошла. Тяжеловодные реакторы в ИТЭФ // Наука и общество: история со­ветского атомного проекта (40 — 50-е гг.). Труды международного симпозиума в Дубне, 14-18 мая 1996 г.: В 2 т. М., 1997-1999. Т. 2. С. 211).

43 Цит. по: Лельчук В. С. Сталин и холодная война. Начало атомного про­тивостояния // Советское общество: будни холодной войны / Под ред. В. С. Лельчука, Г. Ш. Сагателяна. М.; Арзамас, 2000. С. 30.

46  А. И. Солженицын находит, что оно вообще составляет суть характерис­тики русской жизни в XX в., констатируя в книге «Архипелаг Гулаг» оскудение народной нравственности, озлобленность, подозрительность и ожесточение людей, прошедших за одно столетие множество революций, гражданских войн, войн с соседями, этнонациональные конфликты и вековую рознь между низа­ми и культурным слоем. Правда, о том же писал и А. М. Горький еще в 1905 г. в своем письме Л. Н. Толстому. Голодный, бесправный, придавленный тяжес­тью насилий над ним, говорил он, русский народ «невежественный и запуган­ный. Способен идти за рюмку водки бить и убивать всех, на кого ему укажут, даже детей» (М. Горький — Л. Н. Толстому. 5 марта 1905 г. // Толстой Л. Н. Пе­реписка с русскими писателями: В 2 т. М., 1978. Т. 2. С. 380). Разница лишь в том, что Горький акцент делал на социальную обусловленность этого явления, задавленность народа нуждой, рабским состоянием.

47  Шульгин В. Опыт Ленина // Наш современник. 1997. № 11. С. 161.

48  Федотов Г. П. Россия и свобода // Знамя. 1989. Декабрь. С. 214.

49  Голубев А. В. «В осажденной крепости». К вопросу о предпосылках «хо­лодной войны» // Советское общество: будни холодной войны. С. 40—55.

50  Короленко Вл. Письма к Луначарскому // Новый мир. 1988. № 10. С. 208.
51 Bowen L., Little R. О. and others. A History of the Air Force Atomic Energy

Program, 1943—1953. Vol. 3. Building on Atomic Air Force, 1949—1953. Washington,

D.  C, 1959; Forging the Atomic Shield: Excerpts from the Office Diary of Gordon

E.  Dean / Ed. by Andres R. M. University of North Carolina Press, 1987.

52 Gates R. M. From the Shadows: The Ultimate Insider's Story of Five Presidents and How They Won the Cold War. New York, 1996. P. 113-115; Ziegler Ch. Intelligence Assessments of Soviet Atomic Capability, 1945—1949: Myth, Monopolies and Maskirovka // Intelligence and National Security. 1997. Vol. 12. Oct. P. 1—24.

53 Орлов А. Указ. соч. С. 119-129.

54  Об этом своеобразном явлении военного времени писал Василий Гроссман (Октябрь. 1988. № 3. С. 69). Преднамеренно организованные американцами «утечки» и разведданные только укрепляли авторитет этой части советской ин­теллигенции, повышали ее востребованность. Судьба П. Л. Капицы и отказ партийного руководства от «облысения» советской физики (на первые месяцы 1949 г. планировалось проведение специального совещания физиков с «оргвы­водами» по методу лысенковской сессии ВАСХНИЛ 1948 г.) — иллюстрации этого (Горелик Г. ФИАН и советский термоядерный проект // Наука и обще­ство... Т. 2. С. 479—487). В. И. Жучихин в своих воспоминаниях касается этого вопроса, показывая, что в среде ученых в Арзамасе-16 велись довольно откро­венные разговоры «о социальных и производственных пороках». (Жучихин В. Первая атомная. Записки инженера-исследователя М., 1993. С. 41).

55  Солженицын А. И. Публицистика: В 3 т. Т. 1: Статьи и речи. Ярославль, 1995. С. 115.

56  Там же. С. 113.

57  Каменева А. Д., Симоненко О. Д. «Нет времени на диссертацию, когда надо обгонять Америку»: жизненный путь Е. М. Каменева // История советcкого атомного проекта: Документы. Воспоминания. Исследования / Отв. ред В. П. Визгин. Вып. 1. С. 207-214.

58 Горелик Г. Указ. соч. С. 485.

59  Визгин В. П. Формирование этоса советского ученого-атомщика // На­ука и общество... Т. 1. С. 366. Разумеется, судить о присутствии высоких по­буждений или ложного сознания в одержимости мобилизованностью советских ученых-ядерщиков на выполнение заданий по САП можно лишь по меркам того времени. Впрочем, это относится и к американской стороне. Психология не­милосердной жестокости настолько сильно владела многими видными фигура­ми из знаменитой когорты ученых и управленцев «Манхэттенского проекта», что делала их подчас сторонниками самых крайних мер в случае военного кон­фликта с СССР. Так, Джеймс Конант, президент Гарвардского университета, вместе с Ванневаром Бушем осуществлявший по поручению правительства США научное руководство атомным проектом, в октябре 1947 г. на секретном сове­щании в Национальном военном колледже высказался за немедленное исполь­зование атомных бомб в войне с Советским Союзом. Военные корабли долж­ны стрелять, а бомбы (атомные) должны падать — так звучал сформулирован­ный им вывод (Hershberg J. G. James В. Conant. Harvard to Hiroshima and the Making of the Nuclear Age. Stanford, Cal, 1993. P. 304).

Вполне оправданным в связи с этим выглядит отношение к военной тема­тике советских ученых-физиков, занятых на «объектах» атомного проекта, вклю­чая и тех из них, которые, наподобие И. Е. Тамма, всегда оставались внутренне свободными людьми и «зрячими» в отношении Сталина и его режима. Ю. Б. Харитон, Б. В. Адамский, Ю. А. Романов, Ю. Н. Смирнов пишут об И. Е. Тамме пе­риода его работы над водородной бомбой в Арзамасе-16: «...Его никак нельзя было записать в этакие экстрапацифисты. Он не испытывал радости, что приходится заниматься страшным оружием, и воспринимал свое участие в этих работах как суровую необходимость для обеспечения равновесия в мире» (Харитон Ю. Б., Адам­ский Б. В., Романов Ю. А., Смирнов Ю. Н. Глазами физиков Арзамаса-16 // Ка­пица, Тамм, Семенов. М., 1998. С. 315).

60  Капица, Тамм, Семенов. С. 565. Многие ученые испытывали удовлетво­рение своим положением в оборонном комплексе страны и вкладом в его до­стижения, обратной стороной чего становились отчуждение от «западных образ­цов» и определенная нерасположенность восторгаться шедеврами западной куль­туры. Так, П. Л. Капица в письме Г. М. Маленкову о памятниках старины в июне 1945 г. негативно отзывался о всей западной архитектуре, называя ее «чуж­дой» (там же. С. 171).

61  Рубинин П. Е. Капица, Берия и бомба // Наука и общество... Т. 2. С. 262— 263.

62 Там же. С. 262.

63  ИлизаровБ. С. «Я низведен до уровня „ученого раба"...» (Атомный про­ект - Ландау - ЦК КПСС) // Наука и общество... Т. 2. С. 245—259.

64  Правда. 1946. 10 фев.

65  Цит. по: Rhodes R. Dark Sun. P. 238.

66  Carlton D. Churchill and the Soviet Union. Manchester and New York, 2000. P. 149.

67  Вскоре худшие опасения подтвердились: Черчилль в ряде последующих высказываний выступил за предъявление Кремлю ультиматума и в случае его отклонения превращение в атомные мишени десятков крупнейших городов СССР (Carlton D. Op. cit. P. 151—155). Требование «разобраться» с Кремлем, воспользовавшись американской монополией на супероружие, стало его конь­ком в беседах с близко знавшими его людьми.

68  HollowayD. Op. cit. P. 271, 272.

69  Rosenberg D. A. U. S. Nuclear Stockpile, 1945 to 1950 // Bulletin of the Atomic Scientists. 1982. May. P. 25—30; Atomic Audit. The Cost and Consequences of U. S. Nuclear Weapons since 1940 / Ed. by Stephen I. Schwartz. Washington, D. C, 1998. P. 33-58.

70  Atomic Audit. P. 58—65. Авторы труда об экономике гонки атомных воору­жений США пишут: «Сразу же, как только она была образована (1946 г.), Комис­сия по атомной энергии США (наследница «Манхэттенского проекта». — В. М.) стала проводить агрессивный курс на расширение способности США производить расщепляющиеся материалы в ответ на крах «Великой коалиции» и ухудшение советско-американских отношений в период с 1946 по 1948 г.» (ibid. p. 64).

71  Sherry М. S. Preparing for the Next War. American Plans for Postwar Defence, 1941-1945. New Haven, 1977. P. 195.

72  Life. 1945. November 19. P. 27—35; Boyer P. By the Bomb's Early Light: American Thought and Culture at the Dawn of the Atomic Age. New York, 1985.

73  Тамм И. Е. Выступление на Пагуошской конференции. Архив РАН, ф. 1654, оп. 1, д. 29.

74  Jensen К. Н. Origins of the Cold War: Novikov, Kennan and Roberts. «Long Telegrams» of 1946. Washington, 1991. P. 34.

73 Greenwood S. Frank Roberts and the Other Long Telegram: The View from the British Embassy in Moscow. March 1946 // Journal of Contemporary History. 1990. № 25. P. 103-122.

76  Meeting Sponsored by the Council on Foreign Relation. January 7, 1947; Seeley G. Mudd Library. Princeton University. Allen Dulles Papers. Box 30.

77  Alperovitz G. Op. cit. P. 482—485.

78  Newman R. P. Truman and the Hiroshima Cult. East Lansing, 1995.

79  Варга Е. С. Углубление общего кризиса капитализма. С. 21. Архив РАН, ф. 1513, оп. 1, д. 18.

80  Дневник С. С. Дмитриева. С. 149.

81  Берберова Н. Железная женщина // Дружба народов. 1989. № 12. С. 121.

82  Гапонов Ю. В., Озеруд Ф., Рубинин П. Е. Новый взгляд на поездку Я. П. Тер-лецкого к Н. Бору в 1945 году // Наука и общество... Т. 1. С. 489.

83  Там же. С. 498-500.

84  О том же писал Герберт Фейс в своей книге «Атомная бомба», вышедшей в 1970 г. (Feis H. The Atomic Bomb. Princeton, 1970. P. 102).

85  Некоторые исследователи утверждают, что Сталин и другие «советские лидеры» преуменьшали «эффект ядерной стратегии» из-за непонимания роли научно-технического фактора в будущей войне. Для подтверждения этого при­водится известное заявление Сталина, сделанное им в сентябре 1946 г. (см., например: Быстрова И. В. Военная политика сталинского руководства // Ста­лин и холодная война / Отв. ред. А. О. Чубарьян. М., 1998. С. 231). На фоне той роли, которую играл ВПК в послевоенные годы, подобные утверждения выглядят не более чем недоразумение. В аргументированной статье А. Б. Без-бородова содержится убедительное опровержение спекуляций чисто конъюнк­турного плана и вместе с тем трезвая оценка развития ВПК в СССР в целом (См.: Безбородов А. Б. Власть и ВПК в СССР середины 40-х — середины 70-х годов // Советское общество: будни холодной войны. С. 94—126).

86  Атомный проект СССР. Т. 2. Кн. 1. С. 145. Сталин в другой ситуации, отвечая на встревоженный вопрос президента агентства Юнайтед Пресс Хью-Бейли, имеет ли Россия атомное оружие (30 октября 1946 г.), проронил лишь одно слово «нет» (Правда. 1946. 30 окт.). Неважно, что подумал Хью-Бейли, но в любом случае этот ответ не говорил об отказе иметь такое оружие. Его нуж­но было понимать как «пока нет». На фоне же шпионских скандалов, связан­ных с именами Аллана Мэя и И. Гузенко, это односложное «нет» в глазах за­падного общественного мнения вообще не выглядело убедительным.

87  Существует суждение, что полуотрицание факта проведения испытаний советского атомного оружия под Семипалатинском в конце августа 1949 г. связано было с опасениями Сталина спровоцировать превентивный атомный удар со стороны Соединенных Штатов по промышленным городам СССР. С этим можно было бы согласиться, если бы советское руководство не пошло весной 1948 г. в наступление на прозападное правительство в Чехословакии, а летом 1948 г. — на обострение международно-политического кризиса вокруг Берлина, демонстративно игнорируя тем самым приближение к опасному порогу, за ко­торым возможен был прямой контакт с «победоносным оружием», накоплен­ным США. Риск был достаточно велик, и заранее рассчитать, как поведут себя американцы, столкнувшись с прямым силовым давлением, было невозможно (См.: Наринский М. М. Берлинский кризис 1948—1949 гг. Новые документы из российских архивов // Новая и новейшая история. 1995. № 3. С. 16—29). Вы­глядело это все так, как будто бы Сталин намеренно призывал мир забыть об атомной опасности и поиграть в «русскую рулетку».

88  Косвенно в 1990 г. это подтвердил и бывший государственный секре­тарь США Дин Раcк, который в своих мемуарах писал: «Мы совершили ошибку с самого начала Манхэттенского проекта. Нам следовало бы создать специальную политическую группу для рассмотрения последствий примене­ния бомбы. К сожалению, те, кто понимал дело и был знаком с Манхэттен-ским проектом, — Рузвельт, Стимсон и немногие другие — были слишком заняты военными усилиями, чтобы сфокусироваться на долговременных по­следствиях создания ядерного оружия. Такая группа могла бы и не повлиять на результат в отношении либо Хиросимы, либо последовавшей за нею гон­ки вооружений, но уж во всяком случае мы просчитали бы все возможные варианты» (Цит. по: Тимербаев Р. М. Россия и ядерное нераспространение. 1945-1968. М., 1999. С. 24, 25).

89  Атомный проект СССР. Т. 2. Кн. 1. С. 615.

90  Тимербаев Р. М. Указ. соч. С. 46—47.

91  Архив внешней политики Российской Федерации (далее — АВП РФ), ф. 06, оп. 8, п. 45, д. 756, л. 52, 55, 59, 62-64.

92  Атомный проект СССР. Т. 2. Кн. 1. С. 632.

93  HershbergJ. G. James В. Conant. Op. cit. P. 306.

94  Вестник МИД СССР. 1991. №13. 15 июля; см. также: Тимербаев Р. М. Указ. соч. С. 52-54.

95  Gaddis J. L. The Long Peace: Inquiries into the History of the Cold War. New York, 1987. P. 57.

96  Hershberg J. G. Op. cit. P. 322, 323.

97  Culver J. C, Hyde J. American Dreamer. The Life and Times of Henry A. Wallace. New York, 2000. P. 403-406, 426, 427.

98  Ныне комбинат «Маяк». «Советский Хэнфорд» занимал площадь примерно втрое меньшую, чем его американский аналог в штате Вашингтон. На его стро­ительстве трудилось около 40 тыс. человек (преимущественно заключенные), столько же, сколько и в Хэнфорде.

99  КругловА. К. «Самый трудный момент в создании атомной бомбы»: за­метки о первом в СССР промышленном ядерном реакторе для наработки плу­тония // История советского атомного проекта. Вып. 1. С. 228—251.

100  Наринский М. М. Нарастание конфронтации: план Маршалла, Берлин­ский кризис // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. Т. 2 / Отв. ред. Ю. Н. Афанасьев. М., 1997. С. 53—89.

101  А. Громыко — В. Молотову, 22 ноября 1946 г.; АВП РФ, ф. 06, оп. 8, п. 8, д. 107, л. 1; Gromyko A. Memories. К., 1989. Р. 137-141.

102  См.: Herken G. The Winning Weapon: The Atomic Bomb in the Cold War, 1945—1959. New York, 1981. P. 114—136; Визгин В. П. Спасенная дважды: совет­ская теоретическая физика между философией и ядерным оружием // История советского атомного проекта. Вып. 1. С. 349, 350.

103  Костырченко Г. В. Идеологические чистки второй половины 40-х годов: псевдопатриоты против псевдокосмополитов // Советское общество: возникно­вение, развитие, исторический финал. Т. 2. С. 104.

104  Там же. С. 108, 109; Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М, 2001. С. 602—609; Есаков В. Д., Левина Е. С. Дело КР. Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М., 2001; Кри-воносов Ю. И. Около атомного проекта (по материалам архивов ЦК КПСС) // История советского атомного проекта: Документы, воспоминания, исследова­ния. Вып. 2. СПб., 2002. С. 348-400.

105  Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, ф. 17, оп. 125, д. 452, л. 5; Г. П. Александров — Г. М. Маленкову, 10 апреля 1946 г.

106  АВП РФ, ф. 06, оп. 8, п. 7, д. 101, л. 66.

107  Это убеждение было выражено многократно на научных форумах паци­фистскими организациями и движениями, прессой. Наиболее ярко новое мыш­ление проявилось в Пагуошском движении ученых.

108  См.: Fousek J. To Lead the World: American Nationalism and the Cultural Roots of the Cold War. Chapel Hill, 2000.



<< Назад   Вперёд>>  
Просмотров: 2387


Возможно, Вам будут интересны эти книги: